Genesis

От неожиданности и неприкрытой порочности соприкосновения языков лицо вспыхнуло так, будто Валериан снова приказал предать город огню и ревущий вихрь пламени с искрением раскаленного воздуха ворвался в оконный проем. Максим не успел отвести глаза. Сердцебиение задробило в висках. Рот пересох, колени ослабели, живот свело. На один короткий миг горечь от выпитого залпом темного вина вожделения и ревности оказалась непереносимой. Полную шею Дарио залило красной краской, он не ожидал тоже, но весь потянулся к движению языка, опьянев не меньше. Глаза, еще секунду назад полные опасной ненависти, заволокло белым туманом, восковая ладонь сжала бронзовое плечо с единственным желанием притянуть влажные губы сильнее. В Золотом дворце Азрама всегда окружали свита и рабы, но не привычка к отсутствию стеснения заставила его поднять край белой туники по узкому бедру другой рукой. Странная власть парфийской рыси над властителем Суз была столь велика, что на мгновение Дарио забыл, где он и с кем он. Выдержать это было невозможно. Кровь стучала в голову так, что вся походная зала с принесенными коврами, блюдами и кувшинами вина погрузилась в алый океан. - Мальчики в таком возрасте нетерпеливы и предпочитают наслаждения разговорам о политике, - эа Мар поразился своему спокойному голосу и еще больше тому, как легко поднялся на ноги несмотря на то, что горло сдавило, а коленей он не чувствовал вовсе. У него не было характера Каталины, чтобы с умиленной влагой в глазах любоваться хозяевами и их рабами, от томных взглядов переходящих к делу. От фальшивой улыбки заныли скулы: - Я не настолько жесток, чтобы лишать столь прелестное дитя желаемого. И было бы глупо предлагать владельцу воспользоваться его собственным домом. Позвольте оставить вас, чтобы отдать распоряжения, и позвольте попрощаться, я покину Сузы до полудня. В ответном взгляде Дарио была досада, Азрам сделал движение вперед, словно намереваясь подняться и рассыпаться в положенных цветистых прощаниях и пожеланиях, но смуглые пальцы легли ему на колено, требуя продолжать начатое, и он забыл о сенаторе из Полиса без сожалений. Зал с мозаичными полами и страшными фресками на стенах показался Максиму бесконечным и сотканным из красноватой звенящей тьмы. Где-то далеко впереди клубился озараенный светом факелов квадрат перехода, и эа Мар пошел к нему, словно в кипящей воде. Там лежал двор с мрачным Кайсой, спящими у стен рабами, вечно точащим свой клинок Квартилом. Нужно было отдать распоряжения, ведь Максим сказал так, пока тонкие, унизанные кольцами пальцы ласкали хозяйский член сквозь жемчужный шелк. Какие распоряжения? Вена бешено дергалась на шее, пытаясь вспороть кожу. С наклоненной головой, как иберийский бык, разъяренный острыми дротиками площадного бойца, Максим выскочил в пустую галерею, часто пересеченную густыми тенями от тонких колонн. Ведомый горечью, ревностью, злостью на самого себя, он заблудился в путанном лабиринте залов и не сразу понял, что вышел на закрытую террасу за рядом внутренних помещений и глухих кубикул. Черное небо пустыни над головой розовело протянутой от края до края звездной лентой. В неровном свете фонарей в арках между колоннами чахлые померанцы в кадках казались скрюченными старческими пальцами. Сухой ветер, полный пыли и скрипящего на зубах песка, шелестел жухлой листвой. Жар от раскаленного глиняного города внизу казался невыносимым. Тонкая струйка фонтана в каменной чаше с отколотым краем тоскливо журчала, не принося ни прохлады, ни покоя. По хрустящим камешкам дорожки Максим подошел, дрожащими ладонями зачерпнул мутной воды, плеснул себе в лицо. «Мат, сенатор Мар». Подобно Дарио патриции Полиса не ограничивали себя с илонами присутствием других, но Максим, всегда со стеснением глядевший на оргии в мраморных атриумах городских вилл, хотел этого чужого мальчишку. Должен был уйти. Он не хотел другого, золотоволосого, всегда смеющегося юношу так, в близости, пока Лючия не показала ему вещественность их тел. Божество утратило отчужденность блестящей бронзы из парка скульптур, зато приобрело мускулистую спину, резко отчеркнутые лопатки, длинные бедра и золотистую нитку волос, уходящую к низу теплого живота. В густо-розовых сумерках у илистого озера Люциан положил тяжелую голову эа Мару на колени и говорил о колониях, своих предках и пустыне, скручивая в пальцах стебли травы. Короткие волны, набегавшие на глину берега, изрезанная кора одинокого дуба, широкая крона, гнилое дерево мостика — всё было охвачено магическим мерцанием. Максим не слышал ни слова. До мучительной слабости в пальцах ему хотелось целовать изгиб этих губ, раствориться в нем, стать Лючией, держащей само счастье в своих объятиях. После он не мог думать ни о чем другом. Приказывал себе не думать. Как среди едва живых померанцев особняка на судейской площади приказал себе не думать о Фабиане Севрине. Упрямыми шагами миновал хрустящую дорожку, подошел к узкому выступу стены, там, где высокий парапет возвышался над ночными Сузами — морем извилистых улочек, зубчатыми валами плоских крыш и островами древесных крон. Воздух был сух и горяч. Никакой свежести. Никакого спасения. - Еще немного, и вы сцепились бы, как два пса из-за кости. Пришлось вмешаться, - Фабиан прислонился к парапету спиной, оперся о гладкие камни острыми локтями, с улыбкой в уголках губ сбоку заглянул в глаза. В эту первую секунду Максиму показалось, что от аромата смолянистого вина он, сам того не желая, провалился в сон, который слишком сильно хотел увидеть. Но это действительно был Фабиан, бронзовоскулый, в той же белой шелковой тунике, не скрывавшей его точеных ног. И Фабиан смотрел в глаза своими светлыми, рысьими, без жестокой насмешки, без царапающей надменности, внимательно, ловя взгляд. Теперь он был не похож на илона в дорогих одеждах, с тяжелым золотом широких браслетов на руках, которого Максим видел во Дворце. И развратного мальчика-раба, совсем недавно впившегося господину поцелуем в рот, не напоминал. Что-то иное, новое, отражалось в его лице. Оно впервые оказалось так близко, на расстоянии вытянутой руки, что даже в неверном отблеске светильников стали заметны темная кайма над верхней губой, неровные линии бровей, тонкие венки под прозрачной кожей на виске и узкий шрам-царапина на скуле. Гладкий шелк туники обнажал влагу пота между ключиц, худые руки, косточки плеч — всё несовершенство его совершенства, всю жизнь в том, что раньше казалось неживым. Максим не слышал шагов, не знал, как Фабиан нашел его. Слишком удивленный, чтобы отвернуться и не смотреть, слишком обрадованный, чтобы скрыть эту радость, не смог отвести глаза. - А Дарио? - голос охрип, словно молчание длилось много лет и теперь приходилось через силу выталкивать раздирающие горло слова. Губы дрогнули в презрительной насмешке, обнажив влажный блеск зубов: - Сенатор Мар не оставил «столь прелестному дитя» другого выхода, и столь прелестное дитя сделало хозяину ртом. - Фабиан погасил злую улыбку, посмотрел на колеблющееся пламя светильника в арке, потер плечо ладонью. - Он всегда сразу засыпает, если не утешается мной слишком долго. Раньше заламывал руки, когда хотел, да я сказал ему, что приму яд, как отец, или перережу себе вену, как мать. Он для этого не держит других рабов. Боится, что исполню обещанное, и ждет теперь. Вот, дождался. Я сплюнул в кувшин и сполоснул рот вином. Раб Ферлаха проследит, чтобы никто не разбудил, я дал ему золотую монету за заботу. - Фабиан снова улыбнулся, иначе, засмеялся, словно ребенок, довольный шалостью, весело заглянул в лицо: - Ты так покраснел! Щеки стали, точно угли. Я думал, у тебя сердце остановилось. Ты застенчив, как девственница, сенатор Мар. Он дразнил, но Максим не смог на него рассердиться. Гай Гермин ведь рассказал его историю тогда, в первый раз. Красивый мальчик оказался всего лишь несчастным ребенком в страшной золотой клетке. Почему он должен был любить того, кто его в ней запер. В носу у эа Мара защипало от первой глупой нежности. - Удовольствие раба и наслаждение господина не для посторонних глаз. Не было ничего хуже этих слов. Рысь улыбнулась. Обернулась на Сузы, туда, где сиянием купола над садами, полными диковинных цветов, прудами с пестрыми рыбами и галереями с тяжелой парчой балдахинов возвышался Золотой дворец. - Удовольствие раба? Я получаю больше удовольствия, когда глажу Жадэ. - Жадэ? - Жирная слюнявая собачка его жирной визгливой наложницы. Ты бы выблевал съеденное за неделю от одного вида, меня выворачивает всего от обеих каждый раз, - без перехода, без паузы Фабиан посмотрел в глаза своими внимательными, прозрачными, спросил без презрительной усмешки, без надменной улыбки, важное: - Почему ты не пришел сегодня в Золотой Дворец? - Сказал, что не приду. Фабиан всматривался в лицо, и эа Мар чувствовал его взгляд острием ножа, скользящим по коже, будоражащим вкусом опасности во рту. Максим опустил глаза, не увидев, как неуловимым движением языка парфийский красивый мальчик увлажнил свои губы, и они заблестели в колеблющихся отсветах светильников. - Я думал о тебе ночью, сенатор Мар из Полиса. Стоило мне закрыть глаза, и я видел твое лицо, твои руки, и обнаженное плечо в алой кайме, и спину, что была скрыта. Я видел, как твой темноглазый мальчик сосет тебя своими вялыми губами, и как ты берешь далебскую девку сзади, пока ее пятнистая змея обвивает ваши горячие тела. Эти видения преследовали меня точно наваждение и наполнили мое тело таким сильным жаром, будто весенняя болезнь вернулась ко мне и не давала дышать. Я приказал наложнику ласкать меня языком и пальцами, но так и не испытал ни наслаждения господина, ни удовольствия раба. Почему? - Не знаю, Фаби. Может, твой наложник был недостаточно искусен. - Максим поднял глаза, уже зная, что через мгновение сделает шаг навстречу — целовать эти губы, скулы, шею, не разбирая, поднимать его на руках, освобождать от мешающих шелков, чувствуя, как парфийский мальчик с тем же нетерпением развязывает ему шнуры, обхватывает бока бедрами, целует в ответ.