Genesis

Они оба знали, что это случится. Знали уже тогда, когда в Золотом дворце глянцевая виноградина легла на серединку языка и сладкий сок брызнул в горло. Или, быть может, знали еще раньше. Когда увидели друг друга в первый раз. С мгновения, в которое пересеклись линии их взглядов, все сделанное было лишь последовательным и неотвратимым движением на сумеречную террасу судейского особняка. Если бы эа Мар верил в слепых старух с острым ножом, мотком пряжи и единственным хрустальным глазом на троих, о которых в детстве рассказывал ему иберийский раб, он бы назвал парфянского мальчика судьбой. Ведь только у судьбы мог быть столь масштабный план и столь грандиозный размах — привести ребенка, среди красных холмов завороженно слушавшего про нити отмеренной жизни, в кишащие змеями охряные пески. Но в еловой морозной Фризии с ее лесной тьмой и свинцовыми небесами верили не в определенность, а в случайность, ведь там и дьявола можно было посрамить, единожды не солгав. Случайность взяла верх. Подхваченный на руки рывком, вдавленный спиной в гладкий камень парапета над ночными Сузами Фабиан стиснул бока бедрами. Сжал щеки Максима закованными в кольца пальцами. Причиняя самую первую боль из бесчисленного множества последующих, впился в губы так, что эа Мар ощутил солоноватый привкус крови на языке. Ни робости. Ни нежности. Ни скромности. Ничего общего с покорно ждущими или дразнящими илонами. Фабиан был безумной от запаха добычи, голодной рысью, хищными когтями вцепившейся в жертву. Он был раскаленным самумом пустыни, острым песком и белым жаром внезапно хлестнувшим прямо по лицу. Максим глотал его дыхание, не способный ни остановиться, ни остановить. Никогда и никого эа Мар не хотел еще так сильно, как парфянского мальчика на ночной террасе чужого особняка, - взять любого, стать его частью, раствориться в нем и растворить его в себе. Они доверились и подчинились друг другу, не размышляя, захваченные одной и той же острой жаждой наслаждения, заранее готовые ради нее на все. Темный накаленный город на границе знакомого мира свел их с ума. Заставил забыть и о прошлом, и о будущем, оставив только настоящее, в котором они оба знали, что не сговариваясь, бросятся друг к другу по первому щелчку. Не открывая глаз, вдыхая тяжелую взвесь ароматических солей и чувствуя, как в жаркой купальне настойчивые пальцы Сестии мучают ноющие мышцы спины, эа Мар не в первый раз подумал, что Дарио знал тоже. Задолго до того, как всадники Марка Рутилия вошли в тень стен города с Золотым дворцом. Знал. Конечно, знал. Весь Восток охватывала тонкая паутина связей, сплетенная сыном нищего точильщика с Рыбной улицы. Ни одна мошка не могла пролететь сквозь нее, не потревожив главного паука. Торговцы тканями принесли к зеленым водам дворцового пруда новости о сенаторе из Полиса прежде, чем Максим увидел мачты морских галей. Красный скорпион, не забывавший о том, что его прадеды — латинские эа, услышал весть об идущем в Сузы потомке Валериана из первых уст. О нет, он никогда не забывал. Черные знамена с золотыми лаврами — Деев. Белых орланов на алых полотнищах — Аппиев. И их — бронзовых, вставших на дыбы слонов — Маров. Он мечтал о них среди диковинных цветов, узорчатых шелков и тяжелых опахал. Ни один изысканный дворец не мог заменить ему белой колоннады Сената и красной каймы. Однажды надменный глупец Юлий Севрин, презиравший парфов до белых губ и мало отличавшийся от худших из них, пообещал сыну город среди руин. Дурной хозяин, неверный муж и никчемный отец он любил тонконогих коней, черноглазых рабынь и собственную ненависть к колонии Валериана, поэтому Полис стал его святой землей. Возможно, человека, равнодушного ко всему, кроме своей бесценной Парфии, поразил этот контраст между внешней красотой и внутренним уродством. Верным было лишь то, что к тому времени, как на конных состязаниях в Калабрии Дарио впервые увидел Севринов, у него не осталось страстей. Он достиг желаемого, узнав на себе, что постигший важное — одинок. Боги отворачивались, люди предавали, жизнь повелителя, ровно как и жизнь раба, не стоила и стертого медяка. Злые проклятия, все еще звучавшие с Рыбной улицы, до сих пор не дали ему сыновей, однако, он был еще не стар и мало думал об этом, понимая, что любое начатое дело умрет вместе с ним, а обыкновенного счастья недостаточно для жизни. Но на ипподроме в Калабрии Дарио встретил то, чего не ждал, - всю Парфию в одном лице, и лицо это принадлежало самовлюбленному развратнику и пьянице, презиравшему и до белых губ ненавидевшему всё, что Азрам любил. Хозяева маленьких городов среди гор и песков понимали — нельзя говорить свысока с владельцем Суз. Он не был мстителен и жесток, но предпочитал разумных людей, и до тех пор, пока глупцы ему не мешали, оставлял их, как есть. Юлий Севрин умом не отличался. Тем удивительнее было, что Дарио приезжал в Далеб снова и снова. Азрам, подчинивший себе весь восток и заставивший падать ниц перед простым торговцем тканями старые семьи Суз, терпеливо сносил насмешки самовлюбленного глупца. Он стал частым гостем в доме Севринов. Подарил Алии редчайшие по искусству огранки украшения из сапфиров, а Юлию — гнедого жеребца, лучшего по обе стороны гор. Через два года после этих подарков надменный развратник оказался в долговой яме, и чтобы не быть опозоренным, выпил яд, известную на весь Далеб своими оргиями виллу вместе с хозяевами и несколькими рабами продали городу по минимальной цене, Алия полоснула себя ножом по горлу, толстый евнух из дома наложников наотмашь ударил Фабиана по лицу. Эту горячую пощечину красный скорпион тоже никогда не забывал. Она выжигала ему скулу много лет, и торопливо выдергивая тунику сенатора Полиса на ночной террасе, парфянский мальчик чувствовал ее боль. Чувствовал всегда. Гай Гермин ошибался: Азрам переждал зиму и весну — владелец Суз прекрасно знал, кого покупал. На ипподроме в Калабрии он увидел ангела, но в Далебе платил за напуганного ребенка, внутри которого таился злой джинн. Злой джинн не заставил себя ждать. Конечно, Дарио знал, что Фабиан окажется на ночной террасе судейского особняка. Он сам его привел. Юлий Севрин пообещал сыну белую колоннаду Сената и лишил всего. Дарио пообещал своему илону сенатора и подал этого сенатора на блюде. Максим Мар… Что сделал Максим Мар? Пегий Сессий Аквил боялся крови. Он белел до голубоватой прозрачности, до того, что все рыжие пятна на коже приобретали неистовый морковный цвет, и живот подводил его всякий раз, когда приходилось смотреть на расправу, а на расправы в Полисе Аппиев приходилось смотреть каждый день. У Сессия тряслись поджилки при виде алых глазниц, раздробленных суставов и разорванных ртов. Благородный Валерий Мар, непогрешимый и непреклонный в своих решениях, боялся, что резня доберется до его семьи. Он поздно стал и мужем, и отцом, но рано понял, что Полис никого не пощадит и изменится только, если все в городе и колониях будет по одной воле. По воле Валерия. Мар, который не желает править, не Мар. Получив власть, отец страшился ее потерять. Громадный, манерами и движениями больше походивший на медведя Северин Дей с его пристальным, внушавшим ужас взглядом светлых, редко моргавших глаз боялся Пустыни. Тридцать лет он убивал ее в каждом, но Пустыня всё равно взяла его за горло рукой внука Адриана Лара. Ларов Северин опасался больше всего. Каждого гнал вперед его страх. Фабиан не боялся ничего. Он тоже услышал полное животной тоски, ищущее «Звездочка?» из освещенных факелами залов, но вместо того, чтобы отпрянуть, стиснул бока эа Мара бедрами крепче, прижался губами к губам, тихо засмеялся: - Вот же мое проклятие, никогда не оставит меня в покое, нужно идти, а иначе он поднимет на ноги весь квартал. Я вернусь через час. - Нет, - и вновь собственный холодный голос поразил Максима, потому что руки хотели держать парфянского мальчика в объятиях вечно, а губы ждали поцелуя: - Не приходи. На миг Фабиан отстранился, заглянул в лицо из полумрака ночной террасы смеющимися сощуренными глазами, кончиком указательного пальца прикоснулся к верхней губе, обвел, стирая собственную слюну, медленно, как упрямому ребенку, дробя на отдельные слова, повторил: - Я вернусь через час. И ты будешь ждать меня. - Нет. - Дай мне свое кольцо. - Нет. Рысь сощурилась еще веселее, передразнила: - Нет-нет-нет. Ты забыл другие слова, сенатор Мар? - он услышал приближающееся со стороны желтого света факелов «Звездочка», заставил опустить себя на ноги, крикнул с раздраженной досадой: - Я иду к тебе, Дарио, - и не обернулся. Полоса белого мерцания упала на его худое плечо и темным золотом вспыхнула в кудрях, когда Фабиан вошел с террасы в зал. Молчаливый Кайса выступил из густой тени в нише, когда стихли шаги. - Марк сказал присмотреть за тобой. И за теми, кто к тебе придет. Отправить за ним Мартела? - Нет. «Ты забыл другие слова, сенатор Мар?» Он забыл все слова.