Genesis

Никто и никогда не обвинил бы Валерия Мара в безрассудстве. И даже чашу горького яда, поднесенную ему Помпилием, он медленно пил не по наитию, не для того, чтобы показать Шестому Сенату свое превосходящее их понимание благородство. Это был смертельный торг. Только ценой собственной жизни Валерий мог дать возможность Марку Спирию вывезти в еловую Фризию сына и жену. Аппии сдержали слово в тот год, когда Полис расправлялся с целыми фамилиями, и Сессий Аквил с испариной ледяного пота между лопатками мелко трясся в постели по ночам, вспоминая увиденные днем на мраморной лестнице Сената раздробленные лица, проломленные черепа и выпущенные кишки. Никто не обвинил бы Валерия. Но много лет спустя раскаленный город-оазис на краю знакомого мира свел плоть от плоти, его единственного сына, наследника мести, со всякого ума. Максиму следовало бы тотчас поднять всадников Марка Рутилия, скатать карты, собрать походный скарб и без промедления, той же ночью, отправиться в путь. В белым от воды рисовым полям Индики. К последней лиге Виа Гроссы. К черту. Голос рассудка настойчиво требовал уезжать, посылать Мартела в римские казармы, запирать тяжелые ворота, уводившие к чахлым померанцам внутреннего двора. Голос рассудка приказал Фабиану не приходить. Но там, в сокровенном ларчике, в гравированном кувшине из-под тягучего, похожего на густую кровь калабрийской вина, уже смеялся злой джин парфянских легенд, и заветный ключ от всех его темниц был у красивого илона Дарио в руке. Фабиан лишь отомкнул замок. Той ночью, с розовым поясом звездного пути над изнывающим от сухой жары глиняным городом, в первые минуты после того, как в атриуме затихли легкие шаги, эа Мар не мог связно мыслить. Ему был неприятен мрачный взгляд хмурого Кайсы, тонкая дрожь собственных пальцев, темное, снедающее желание, беспокойство раздраженного пестрыми дротиками быка. В Иберике, давно, в детстве, он не раз видел цветочные гирлянды на острых рогах гонимых по улице к арене черных туров. Ему особенно нравились эти мощные царственные животные, хотя отец никогда не разрешал ему подходить к ним ближе, чем на десять шагов. Его поражала и смутно влекла храбрость узкобедрых, одетых в черное и будто танцующих бойцов, но всякий раз, когда толпа в ужасе замолкала от победы быка и крови на песке, Максим испытывал тайную, полную виноватого стыда радость. Боец одерживал верх чаще — к ликованию подогретой теплым иберийским вином арены. Всегда на памяти эа Мара стояла невыносимая жара, такая, что ручьи пересыхали и знойный ветер носил по растрескавшимся дорогам мелкую бурую пыль. Той ночью, первой из череды их изматывающих, полной дикой страстности ночей, под мрачным взглядом Кайсы меря беспокойными шагами террасу, Максим явственно слышал аромат цветочных гирлянд. Мальчик с медовыми кудрями и глазами рыси намеревался прикончить иберийского быка — как он сказал? - через час, и самым дурным во всем этом было то, что иберийский бык мучительно жаждал смерти от его руки. Жаждал так, что стало больно вдыхать накаленный воздух. С тем же виноватым, но ставшим стократ сильнее стыдом, едва владея голосом, сказал застывшему в жаркой тени Кайсе: - Ты не понадобишься мне до утра. - Добавил, обращаясь, скорее, к самому себе: - Утром посмотрим, что со всем этим делать. Кривоногий эквит не отвел мрачного взгляда. На оргии Полиса он, будучи в личной гвардии Сессиев, насмотрелся вдоволь и ничему давно не удивлялся. Как и все всадники Марка, до последней пластинке на щите преданный только своему командиру, ни Юнну, ни Марция, ни Сенат, ни самого дьявола Кайса никогда и не боялся. Но вдруг усмехнулся уголком губ: - Прикажешь или нет — дело твое, сенатор, а лживобородого и его визгливых баб я все равно пока разгоню. Если эта проказа вернется, то уж точно не по воле хозяина. Не нужно им знать. Марку утром скажу. А не говорить — не проси. Большего требовать было невозможно. Они оба знали, что Рутилий проклянет Сузы, плоскозадого смазливого щенка и сенаторский пах трехкратным проклятием, но башня из домино уже начала падать, плашка за плашкой с сухим шелестом обрушиваться вниз. Год спустя, лежа в кальдарии виллы у разрушенных небоскребов, с ноющей спиной и непроходящей горечью во рту, эа Мар подумал, что самую первую костяшку еще в лодочном сарае на озере в Сегрии толкнула Лючия. И Люциан Дей. Восхищенная любовь эстета к золотоголовой мраморной статуе юного Марса рухнула с небесной высоты. Глядя на них, освещенных тусклой лампой, погруженных друг в друга до последнего вдоха, Максим испытал непереносимую зависть к рыжей сегрийской дурнушке. Он захотел быть с ней, захотел быть ей, просто бравшей свое, не знавшей ни страха, ни стыда, ни этого всеобъемлющего восхищения мраморной статуей, что доводила до полной покорности и немоты. Его радостная, восторженная любовь к белой красоте Аурелии Лары обрела плоть и кровь, расчетливый ум Северина, бешеный нрав Сивера, и потеряла всякий выход. Он оказался заперт в ней на долгие годы, и ни случайные девушки во Фризии, ни илоны в Полисе не могли снять ее печать. Любить недостижимых, хотеть неполучаемых — что могло быть безнадежнее? Раскаленной ночью в глиняных Сузах эа Мар сошел с ума, потому что недостижимое, неполучаемое, прекрасное чужое, откровенно пожелало его самого. И в этом не было никакой любви. Заскучавший мальчишка, признающий в качестве развлечения только наслаждение, устал от своего господина и решил поиграть с чужаком. У него была мечта о метрополии, он хотел посмотреть на суетливый город среди руин, никогда не забывая о том, что его отец — эа, властитель, владелец рабов. «Возьми меня, как раба». Через неделю задыхающихся ночей, глубокого отчаяния, тенистой дорожки в саду Золотого дворца и отданного кольца Фабиан поднялся в стремя, чтобы ехать с легионерами Сессиев в Индику. Он мог гордиться тем, что был оплачен целой виллой, и на расстеленной сенаторской тоге закусывал рукоять плети, чтобы эквиты у костров не слышали «рабские» сладостные стоны. У первого индийского столба под в глаза звавшим его парфянским змеенышем Марком пал конь, едва не свернув Рутилию шею, но Максим постарался не заметить злую улыбку на тонко очерченных губах. Фабиан знал свое место на Виа Гросса и постигал нехитрую науку одним прикосновением лишать воли. Эа Мар охотно лишался. Быть может, тогда они были счастливы. Им обоим слишком долго нравилась эта игра. Всего лишь игра. Люциан тоже любил игры. Игру в смерть с Пустыней. Игру в равнодушие. Глаза у него стали совсем прозрачные — на черном от нездорового загара лице напоминали мерцающую зеленоватую воду. Черты заострились, скулы выступили резче. Он сделался похож на деда. Не на Северина — громадного медведя с неподвижными, неморгающими глазами хищной птицы. Скорее, на Адриана. На всех Ларов. По крайней мере, начал пить их любимое вино — сдирая плетеную сетку с бутылки светлого понтийского, коварной отравы, засмеялся: «Безотказно валит с ног». Пять ночей назад, на знаменитой вилле Деев у древнего, гудящего амфитеатра, Максим был в первый раз. Пусть виллой назвать ее не поворачивался язык. Тесный, почти игрушечный домик, заваленный книгами, свитками и самым разным диковинным старьем. Узкие колонные галерейки вокруг двух слив и шпалеры винограда. Заставленный вазонами с буйно цветущими бегониями крошечный дворик. Лавры Деев на перекладинах под потолком. Облупившиеся, полинявшие фрески тучных телес. Обитель полководцев — на каменных клиниях без гербов и пальметт вытертые соломенные тюфяки. Особняк в Сегрии с его алым мрамором, магнолиевой рощей и церемониальными, развешенными по всем стенам лабрисами впечатлял своими роскошью и мощью. Ни в какое сравнение. Но Люциан там больше не бывал. Сидя в соломенном кресле рядом с клинией скрестил в лодыжках вытянутые ноги, опрокинул в себя чашу залпом. - Тебе так неприятна моя компания? - улегшийся на соломенный тюфяк Максим, увидев это и памятуя о свойствах любимого вина Ларов, рассмеялся. В отводной канаве весело журчала вода, на столе вместо изысканных яств, столь привычных для вилл Полиса, лежала раскатанная, придавленная по углам медными и бронзовыми шахматными фигурами карта, валялись чернила и принадлежности для письма, стеклянные измерительные приборы, монеты и вымытые сливы. - А мне теперь любая компания неприятна. Никак не могу привыкнуть к здешней возне, - пять дней назад Люциан подпер щеку рукой, поднял взгляд, весело посмотрел в глаза: - Дай угадаю с первого раза: ты хочешь двадцать шесть легионов Деев и диктат, сенатор Мар?