Контрасты

Акааши любил рисовать маслом. Любил старую рубашку, которую надевал, чтобы не испортить другую одежду, и на замызганных рукавах которой пробовал краску на цвет, когда на палитре не оставалось больше места. Любил то, как масло воспитывало терпение, как заставляло снова и снова возвращаться к работе спустя дни, необходимые для высыхания краски. Как оно требовало свежего взгляда перед нанесением нового слоя деталей, как растягивало творческий процесс, не капризничая, а поучая: остановись. Отложи кисти на несколько дней. Взгляни по-новому, исправь все недостатки. Дай картине остыть. Единственное, что Акааши не нравилось в масляных красках, так это то, что их приходилось растворять скипидаром, и его едкий запах впивался в кожу, в одежду, в волосы. Его вкус оставался во рту, першил в горле, царапал нёбо. Если уж надышался скипидаром, он ещё долго чувствовался на языке, пропитывал губы горечью. В конце августа Кейджи понял: поцелуй Бокуто был очень похож на скипидар, но гораздо, гораздо хуже. Привкус его жёг сильнее, оставался дольше, пёк нещаднее. Поцелуй Бокуто разъедал губы и растворял мысли. Масляные, яркие, они плыли и блекли в нём, и Кейджи тщетно пытался ухватиться хоть за одну. Что он наделал?.. Зачем он?.. Как?.. Акааши закрыл лицо руками, чувствуя, как оно горит: так бывает, когда подлетаешь к солнцу слишком близко — на расстояние поцелуя. Когда воск между перьями тает, когда щёки опаляет румянцем. Когда пробуешь чужое тело на вкус (солёно-сладкое, но иное, нежели карамель — искушённее, искусаннее), пробуешь на цвет (бумажная бледность, грифельность тени, солнце, запечатанное в брюшке светлячка), пробуешь на запах (шампунево-свежий, как десятибалльный шторм, как смертоносное цунами: выживших не нашли), пробуешь на ощупь (усмирённая дрожью сила и там, в груди, там, там, там-там, там-там), пробуешь на слух (вздох, и стон, и всхлип). Что он наделал?.. Что же он наделал? Он ведь ничего такого не планировал, не собирался он… Не думал об этом даже — попросту не смел. Он лишь пришёл на зов, когда Бокуто исчез из их диалога и закрыл шторы, открывая сердце — уязвимое, обнажённое. Акааши надел имя Хироши Ёшиды, как надевают перед выходом обувь, туго затягивая шнурки, и поспешил к седьмому общежитию. Август подходил к концу, догрызая себя изнутри, и духота стояла страшная. Даже ночью она не уходила, лишь зависала маревом над асфальтом, клубилась над неостывающим городом. Кейджи почти бежал, и казалось, что ему не хватает воздуха, но на самом деле ему не хватало Бокуто. Он не видел его слишком давно, ведь в прошлый раз шторы не закрылись. Но теперь Котаро ждал — пусть и не его, Акааши, — ждал своего ангела-хранителя, ждал Хироши. Взлетая на четвёртый этаж, Кейджи так торопился, что чуть не упал, но у самой двери застыл, чтобы перевести дух, перевести своё сердце, как переводят часы: назад, назад во времени, давайте немного притормозим. Он вслушался в тишину и лишь затем осторожно открыл дверь, которую Бокуто никогда не запирал. «Когда-нибудь, — сказал ему в прошлый раз Акааши словами Хироши Ёшиды, — к тебе заберутся воры и украдут самое ценное». «Здесь нет ничего ценного», — тускло ответил Котаро. «Здесь есть ты, — подумал Кейджи, а Хироши промолчал. — А тем вором буду я. Украду тебя, а ты даже не заметишь». Но сегодня Акааши не стал комментировать беспечность Бокуто. Он аккуратно прикрыл за собой дверь, словно уже примерял на себя роль грабителя, и дал глазам привыкнуть к темноте. — Это я, — сообщил он, подходя к кровати и больше полагаясь на интуицию, чем на слух или зрение: Бокуто лежал под одеялом невидимо и неслышимо. — Ты голоден? Кейджи уже наловчился задавать правильные вопросы правильным тоном. Никаких всеобъемлющих: «Как ты?», располагающих к экзистенциальному ужасу. Лишь чистая конкретика: «Поел? Замёрз? Устал?» И голос он контролировал, не перебарщивая ни с беспокойством, ни с заботой. Дружеское участие. Надёжное спокойствие. Акааши никогда не думал о себе как о стойкой, непоколебимой горе, но для Бокуто готов был стать чёртовым Эверестом. — Нет, — отозвался Котаро куда-то в подушку, и Кейджи подошёл ближе, чуть касаясь его плеча сквозь одеяло: «Я здесь. Рядом». Опустившись на край кровати, он посидел в молчании несколько минут, словно давал Бокуто привыкнуть к чужому присутствию, а потом снова вкрадчиво поинтересовался: — Что ты сегодня ел? — Не помню, — безразлично. — Я принёс мисо суп, будешь? — Нет. — Тогда я разогрею для себя, — сказал Кейджи. Через несколько минут он вернулся к постели Бокуто с горячей миской и устроился на полу. — Тут слишком много, я всё не съем. Поможешь? — Мне не хочется, — Котаро наконец заворошился под одеялом, перевернулся и глянул на Акааши. В ответ на него посмотрел Хироши и чуть улыбнулся. — Я рад тебя видеть. «Радость» впилась в его спелое сердце, сдавливая, надкусывая и слизывая проступивший сок. — Мне жаль, что тебе снова пришлось прийти. — Мне нет. — В прошлый раз я… — Бокуто отвёл взгляд, и его слипшиеся ресницы чуть дрогнули. — Я думал, что справлюсь сам, чтобы ты не тащился сюда и не нянчился со мной. — Мне нравится быть с тобой. Может, это мой личный фетиш, — пошутил Кейджи и, пользуясь тем, что Бокуто отвлёкся на разговор, подсунул ему ложку супа. Тот рефлекторно проглотил еду, не заметив подвоха. — Я уже говорил, что ты странный? — Всего-то раз пятнадцать. Бокуто вздохнул, собираясь силами, чтобы приподняться на кровати. Акааши с готовностью придвинулся ближе и, прибегнув к манипуляциям и обману, заставил его выхлебать половину супа. Когда Котаро вновь отвернулся и застыл неподвижно и тихо, как мертвец, Кейджи прибрался в его комнате, проветрил, оставил на тумбочке стакан воды и снова сел на пол у кровати: такова была рутина Хироши Ёшиды. Ничего интересного, ничего сложного. По большей части они молчали, Бокуто лежал в постели, а время растягивалось, расползалось нефтяным пятном по бескрайнему океану его тоски. Вот и всё. На следующий день Акааши приходил снова, и всё повторялось. Раз за разом, пока Котаро не становилось лучше. Иногда они подолгу говорили, но такое случалось редко, и всегда выжигало обоих изнутри. Испепеляло дотла, оставляя в груди иссохшуюся пустыню. Необитаемую. На руинах бокутопокалипсиса по большей части было холодно и тихо. Однако в этот раз… В этот раз всё пошло не по плану. На третий день, по привычке прислушавшись к происходящему за дверью, перед тем как войти, Акааши неожиданно вздрогнул: из комнаты доносился слабый шум воды. Кейджи торопливо зашёл внутрь, наступая в лужу, растекающуюся из-под двери в ванную. Страх накатил волной, затапливая, размачивая гипс его сердца, и оно потекло, расползаясь уродливыми словами. — Бокуто? — позвал он, не слыша самого себя. Шум воды, казалось, заполнил его голову проливным дождём, режущим ливнем: такой заставляет вопросительные знаки сбиваться парами, поднимаясь на спасительный ковчег. — К...Котаро?.. Кейджи читал о биполярном расстройстве достаточно, чтобы знать: нет ничего хорошего в воде, переливающейся через край ванны. Абсолютно. Ничего. Хорошего. — Бокуто, я захожу, — предупредил он, дёргая ручку на себя: скорее, скорее, пока самые жуткие мысли не догнали выстрелом в спину. Он был в порядке. То есть нет, очевидно, не был, но с этим беспорядком они смогут справиться. — Ты… Ты чего тут?.. — сдавленно выдохнул он, шлёпая по мокрому полу к переполненной ванне. Бокуто сидел неподвижно, уронив тяжёлую голову на колени. Насквозь промокшая футболка обтягивала ссутуленные плечи. Понуро висящая чёлка закрывала лицо, и Кейджи подумал, что это даже хорошо. Он не был уверен, что пережил бы его вид. — Акааши… — осипшим, надорванным голосом проговорил Бокуто, и Кейджи дёрнулся. Как он?.. Когда он?.. — Я забыл написать Акааши… Он, наверное… Ты можешь?.. Сквозь спутанные, сбившиеся в кучу слова Кейджи понял: его секрет нетронут. Его секрет по-прежнему заперт в сейфе, и ему оставалось лишь глупо прижимать металлическую коробку к груди, даже если кругом потоп. Даже если он тянул его на дно. — Мой телефон… где-то. Акааши заставил себя кивнуть, хотя Бокуто и не смог этого увидеть. Телефон действительно оказался «где-то»: Кейджи не помнил, как нашёл его, как вернулся в залитую ванную и как сел прямо в натёкшую лужу. Руки тряслись, но кто будет винить его за опечатки? Акааши Кейджи? Нет, не он. Акааши Кейджи мёртв, да здравствует Хироши Ёшида. — Напиши ему что-нибудь. Что-то хорошее, — голос Бокуто звучал приглушённо и хрипло, словно он… Нет, Кейджи не хотел думать об этом. Может, у Хироши и хватило бы на это сил, но Хироши был занят поиском нужного диалога. И он не сразу понял, кого нужно искать. Он, видите ли, искал Акааши Кейджи, а надо было мыслить шире. Так широко, что ни в какие рамки не вписывалось. Ни в какие границы — наземные ли, воздушные ли, морские. В телефоне Котаро он был подписан не своим именем, не «портером», не «моим штурманом», не «солнышком». Не «дорогим Акааши», не «милым Акааши», не «Кейджи, деткой». В телефоне Котаро он был подписан «Бокуто Кейджи». Наверное, на будущее. На вырост. Кейджи предусмотрительно отключил звук на своём мобильном — он хороший мальчик, умный. Он прекрасный двуличный мерзавец. Написал: «Я в порядке». Где-то там Акааши получил короткую весточку от Хироши, и два мира столкнулись в лобовую. Приехали пожарные и скорая, ни одного выжившего не нашли. — Почему ты в ванне? — снова спросил Кейджи, зная заранее: нет такого языка, на котором он готов был получить ответ. Разве что особый бокуто-акаашевый диалект, в котором пока существовало только одно слово. «Я тебя авломывщ. Очень сильно, очень глубоко авломывщ». — Я хотел… Не надо. Не договаривай. — Хотел помыть голову. Ладно. Вдох-выдох. Выдох, выдох, выдох, пока лёгкие не опустеют до звенящей беззвёздности космоса. Ладно. — В одежде? — Как видишь, я в этом не очень хорош. Кейджи поднял свинцовую голову, выключил воду, чтобы наконец замолчала, заткнулась, кончилась. Она была холодной, но Бокуто не дрожал, словно и сам давно остыл. — Я где-то читал, — сказал он, пытаясь вернуть голосу то эверестовое спокойствие, которое им обоим сейчас было нужно, — что если вода такой же температуры, как кровь, то сердце может остановиться. — Звучит глупо, — сказал Бокуто, медленно оживая, словно голем, в которого осторожно вдыхали душу. Он даже повернулся к Кейджи, и в его покрасневших глазах судорожно блеснули трупы светлячков. Они вообще недолго живут. Одно только лето. Кейджи кивнул. Конечно, глупо. Для того чтобы остановить его сердце, у воды могла быть абсолютно любая температура, если в ней сидел Бокуто — такой невесомый и поблекший, словно наполовину растворившийся. Бомбочка для ванны. Ядерная боеголовка, выкашивающая города. — Давай-ка вытащим тебя отсюда. — Но я так и не… Ладно. Какая разница, — выдавил он. — Это так жалко, да? Взрослый парень, который даже помыться сам не может. — Я могу помочь. Кейджи глянул на беспокойно вздрогнувшую воду и засомневался: а может ли?.. — Подними руки, — попросил он, потянувшись за краем футболки. Вода окатила холодом, но Кейджи всё равно показалось, что он обжёгся, когда чуть коснулся голого тела Бокуто под ней. Он соврал бы, сказав, что не представлял, каково бы это было: раздевать его. Впрочем, в его воображении всё было совсем иначе. Носки Котаро стянул сам, оставшись в одних трусах, о которых оба они, не сговариваясь, умолчали. — В этом нет ничего постыдного, — уверенно сказал Кейджи, закатывая рукава. — Люди часто помогают друг другу в ванне. — Обычно они при этом встречаются. — Если тебе так будет легче… — Мне уже нравится кое-кто. — Знаю, — улыбнулся Кейджи, рассматривая этикетку шампуня. «Ураганная свежесть». Десять акульих торнадо из десяти. Он выдавил густой гель на руку и чуть помедлил, прежде чем коснуться мокрых волос Бокуто. Они и так были мягкими, но пена сделала их совершенно шёлковыми, и Кейджи едва сдержался, чтобы не зажмуриться от удовольствия. По комнате растёкся стандартный аромат: все эти подчёркнуто мужицкие средства для ухода пахли всегда одинаково. Ментол, лаванда, цитрус, сандал. Акааши ласково убрал потёкшую пену со лба Бокуто и провозился с его волосами, наверное, дольше, чем того требовалось. Но тот сидел так смирно, так тихо, что прерываться не хотелось. «Поднимите немного голову, чтобы я мог смыть шампунь», — должен был сказать Кейджи, отрегулировав напор и температуру воды. Но не сказал. Вместо этого он трепетно коснулся подбородка Котаро, направляя его вверх. Он не имел на это права. Может, Акааши Кейджи имел. Но в ванной, мокрый и бездыханный, сидел Хироши Ёшида, и Бокуто вздрогнул, распахивая глаза. Рука его дёрнулась, быть может, чтобы перехватить запястье Кейджи, но безвольно упала в воду. У Котаро попросту не было сил сопротивляться. У Акааши тоже. — Вот и всё, — сказал он, поворачивая кран. — Поднимайся. Тебе нужно согреться. — Ты тоже весь дрожишь. — Мне не холодно. Кейджи подал ему руку, помогая выбраться из скользкой ванны, и накинул на голову полотенце, бережно вытирая. Бокуто зеркалом повторил его движения, набрасывая сухую ткань Акааши на плечи. Это почти напоминало странные неловкие объятия, и Кейджи неосмотрительно сделал шаг вперёд, врезаясь в широкую грудь. Руки Бокуто опустились ему на талию. Они казались тяжёлыми, неподъёмными, и Кейджи стиснул его плечи, с нажимом провёл по лопаткам. Сердце Бокуто билось ровно, потому что он обнимал Хироши. Сердце Акааши спотыкалось и падало замертво. — Я… — Всё в порядке, — соврал он, отстраняясь и отворачиваясь. За его спиной Котаро переоделся. «До чего же нелепая ситуация», — подумал Кейджи. До чего же нелепая у него жизнь. Когда Бокуто забрался под одеяло, Акааши решил, что сейчас самое время навести порядок: вытереть всю воду, развесить вещи сушиться, приготовить Бокуто что-то на завтра. Может, омлет. Он любил омлеты. Но вместо этого Кейджи сел на кровать, и рука его сама собой потянулась к влажным волосам, зарываясь в них. Однажды почувствовав их под пальцами, она, глупая, уже не могла без этого обходиться. «Раньше ворам отрубали руки», — хмыкнул про себя Акааши. А Хироши определённо был вором: брал то, что ему не принадлежало. — Почему ты не принимаешь таблетки? Я читал, что они помогают. Ты мог бы… — Нет. Бокуто смотрел на него снизу вверх, не отшатываясь от осторожных прикосновений, но и не отвечая на них. Будто и не замечал. — Я пробовал, — выдохнул он, прикрывая глаза. — С ними… иначе. Всё странное. Будто за стеклом. Пуленепробиваемым, знаешь? Таким, что если выстрелить в упор, не треснет даже. Это стрёмно. Акааши кивнул, медленно ложась рядом. Просто чтобы быть с ним на равных. Просто потому что он тоже устал. Бокуто щедро поделился с ним одеялом и накопленным теплом. — Таблетки, они… Всё сводят к среднему. Вместо «очень хреново» становится «никак». Вместо «безумно хорошо» — тоже. Я так не хочу. Кем я вообще тогда буду? — надломленно выдавил он. Акааши не знал, что ответить. Не знал, как понять, как различить, где болезнь, а где — личность. Он не был психотерапевтом, он не имел права голоса и не мог небрежно раздавать советы. — Ты всегда будешь собой, и никакие таблетки это не изменят, — шёпотом проговорил он. Бокуто был так близко, что Кейджи мог дёрнуть головой и коснуться носом его ресниц. Так близко — на расстоянии одной ошибки. — Это не так, — помедлив, ответил Бокуто. — Меня вообще, наверное, нет. Есть депрессивная фаза и есть маниакальная. И тот парень… Акааши. Акааши нравится маниакальная фаза. Тебе вроде как нравится депрессивная. Без этого я никто. Акааши стиснул зубы, чтобы не закричать, чтобы не обрушиться: «Ты не прав, вы не правы, вы не никто, вы — всё, вообще всё, совершенно, абсолютно, безгранично». — Я уверен… — Хироши сглотнул слова, принадлежащие Акааши, но свои собственные ему найти удалось с трудом. Пришлось подбирать жалкие остатки. — Я уверен, что ты нравишься ему любым. Просто потому что это ты. — Я даже не знаю, кто я. «Я люблю тебя». «Я люблю тебя, боже, я так сильно тебя люблю». — Ты Бокуто Котаро. Этого достаточно. — Думаешь?.. — Знаю, — кивнул Кейджи. — Тебе придётся мне поверить. Губы Бокуто скривила болезненная улыбка, и он коротко шмыгнул носом. Акааши протянул руку, опуская ладонь на холодную щёку, погладил большим пальцем скулу. Ресницы Бокуто были влажными от затопившей глаза тоски. Она плескалась в них, переливаясь через край. «Это нечестно», — подумал Хироши в нём. У Акааши было всё: улыбки Бокуто Котаро, все его восклицательные знаки, огромный кинобагаж на двоих, литры непринесённого латте, сотни несъеденных омлетов, тысячи непринятых приглашений, игривое рычание и даже таинственное, но очевидное, всеобъемлющее «авломывщ». Мог ведь Хироши получить хотя бы один поцелуй?.. Заслужил ли он всего одно несчастное касание губ? Несчастное. Да, пожалуй, не было более подходящего слова для того, с каким смелым отчаянием смертника Кейджи накрыл губы Бокуто своими. Для того, что раздробило в груди гипс отбойным молотком сердца напротив. Для того, как страшно было прижиматься к нему, не чувствуя отдачи. Не чувствуя своего тела, только душу — вот она, замерзает, крошится льдом, разрывается шрапнелью. А потом Бокуто потянулся к нему, обнимая, прижимая, скользя горячим языком по влажным губам, и Кейджи отстранился так резко, что рухнул с кровати. — Я… Простите. Прости, — сбивчиво поправился он, вскакивая на ноги. — Мне нужно… Я… Да. Он зачем-то кивнул и кинулся к двери, словно комната разваливалась на части, и нужно было бежать, спасаться, чтобы не сгинуть под обломками. Только на улице он опомнился, остановился, жадно хватая ртом душный тяжёлый август. Он заполнял его лёгкие, оседая вязким жаром. Скипидар поцелуя перекисью шипел на губах, разъедая чувствительную кожу. Что дальше? Что ему делать дальше? Похоронить Акааши Кейджи и стать Хироши навсегда? Помочь Бокуто пережить радиомолчание, познакомить Ёшиду с его улыбками, пересмотреть с ним вместе сотню ужасных фильмов, чтобы ненароком не раскрыть себя в разговоре? Сменить имя? Что? Кейджи не знал, не имел понятия, а Хироши трусливо дезертировал. Возможно, Акааши следовало остаться на улице, направиться в парк, позволить ногам нести его, куда вздумается, пока усталость не изрешетит тело, пока не иссушит топкое болото мыслей. Но вместо этого Кейджи запер себя в своей комнате, словно надзиратель — взбунтовавшегося преступника. Одиночка. Карцер. Без права на УДО. Одно непрочитанное сообщение на телефоне подкатило к горлу паникой, но это был лишь Акааши из прошлого, нагло врущий: «Я в порядке». Идиот. Ты не был в порядке. И не будешь. Лучше бы тебя сбила машина ещё тогда, полгода назад, когда ты не разослал чёртово сообщение десяти друзьям. Ну и где? Где тот грузовик, который должен был подарить ему эвтаназию? Где то торнадо, кишащее смертоносными хищниками, которое должно было ворваться и унести тебя прочь из Токио? «Душа праведника», да, Кейджи? «Я буду ждать столько, сколько потребуется», а? Кретин. Ничтожный кусок дерьма, ты всё испортил. Сам себе сплёл верёвку, сам затянул узел, вот и вешайся теперь на ней, вот и вздёрни себя повыше. Может, с этой высоты ты увидишь звёзды — так смотри же на них повнимательнее, другого шанса не будет. Другой шанс ты сцеловал с его губ безвозвратно. Акааши задёрнул шторы и упал на постель, чувствуя, как его трясёт. Где же его личный Хироши Ёшида, который увидит сигнал о помощи из окна, придёт и скажет, что всё будет хорошо? Найдётся ли такой смельчак, что соврёт ему, глядя в глаза? Телефон в кармане завибрировал. К чёрту Шопена с «Похоронным маршем», провожать Акааши на тот свет будет игривое рычание Бокуто Котаро. От: солнце 29/08/2021 01:04 Акааши, ты тут? Нам надо поговорить. Неправда. Нам не надо. Нам не надо, Бокуто, пожалуйста. От: солнце 29/08/2021 01:05 Я поцеловал кое-кого. От: солнце 29/08/2021 01:08 Акааши?.. От: солнце 29/08/2021 01:13 Я же вижу, что сообщения прочитаны. Пожалуйста, ответь что-нибудь. Это ничего не значило.

Кому: солнце 29/08/2021 01:14 Не значило?

От: солнце 29/08/2021 01:14 Это было ошибкой. Акааши, мне правда очень жаль. Прости мнея. Пожалуйста прости меня

Кому: солнце 29/08/2021 01:15 Вам не за что извиняться, нас с Вами не сковывают никакие обязательства.

От: солнце 29/08/2021 01:16 Но я бы хотел, чтобы они сковывали нас. С тех пор как мы познакомились, я ни разу никого не целовал, никого. И я не хотел, это было непраивльно

Кому: солнце 29/08/2021 01:17 И Вам совсем это не понравилось?

Что ты делаешь. Что. Ты. Делаешь. От: солнце 29/08/2021 01:17 Совсем!!

Кому: солнце 29/08/2021 01:18 Вообще ни капли? Даже самую малость? Неужели он так плохо целуется, этот «кое-кто»?

Что ты делаешь, что ты делаешь, чтотыделаешь, боже, что же ты творишь. От: солнце 29/08/2021 01:19 Акааши От: солнце 29/08/2021 01:21 Я не хотел, чтобы так получилось. Ты очень злишься??

Кому: солнце 29/08/2021 01:22 Мне не за что злиться на Вас, Бокуто-сан.

От: солнце 29/08/2021 01:23 Мне так не кажется.

Кому: солнце 29/08/2021 01:23 Уверяю Вас, я ни капельки не злюсь.

От: солнце 29/08/2021 01:25 И ты не расстроен??

Кому: солнце 29/08/2021 01:25 Нет.

От: солнце 29/08/2021 01:26 Так тебе всё равно?? Что я целовался с кем-то.

Кому: солнце 29/08/2021 01:27 Если для Вас это не имело значения, то почему должно иметь для меня?

От: солнце 29/08/2021 01:29 Не знаю. От: солнце 29/08/2021 01:30 Потму что обычно людям не всё равно, когда тот, кто им нравится, целуетя с другими. «А когда не с другими? — подумал Акааши. — Когда с теми же?» Никогда он ещё не испытывал столь противоречивые эмоции одновременно. Никогда ещё не ревновал к самому себе, никогда ещё не был так счастлив быть болезненно отвергнутым. Он попытался представить, какова была бы его реакция, если бы Бокуто прислал это сообщение, скажем, неделю назад? Если бы тот, кого он целовал, не был бы его непутёвым альтер-эго? Нет, даже думать об этом не хотелось. От: солнце 29/08/2021 01:37 Ладно. Если ты не злишься, то, наверное, всё в порядке. От: солнце 29/08/2021 01:44 Хотя, если честно, не очень. От: солнце 29/08/2021 01:46 Ты не мог бы приехать ко мне? Я знаю, что ты почему-то не хочешь лично встречаться, но мне очень нужно тебе рассказать кое-что. Сейчас пришлю адрес. «Нет нужды», — подумал Акааши, сглатывая резь в сдавленном горле. Нет нужды, потому что он и так его знает. Нет нужды, потому что он всё равно не придёт. От: солнце 29/08/2021 01:48 Дверь будет открыта. Я понимаю, что уже поздно, но если бы ты всё же смог приехать, я бы всё тебе объяснил. Хотя ты никогда не спрашивал, так что я не знаю, нужно ли тебе это. Но, наверное, мне это нужно. Ты мне нужен, Акааши. «Кто научил Вас так говорить? Кто вложил Вам в голову эти слова?» Кейджи поднялся с кровати. Кейджи вышел из комнаты, покинул здание общежития. Кейджи прошёл насквозь удушливый август, поднялся на четвёртый этаж и замер у двери, понимая, что войдёт в неё уже Хироши. Бокуто встрепенулся, вскочил с кровати, кинулся навстречу и замер, словно врезавшись в стекло, полоснувшее сердце Акааши осколками. Взметнувшиеся уж было светлячки в его глазах потухли и умерли: лето кончилось на два дня раньше срока. — А, — сипло выдохнул Бокуто. — Это ты. — Это я, — безысходно подтвердил Акааши. — Ты ждал кого-то другого? — Я… Да. Вроде того. — Вряд ли он придёт. Уже ведь очень поздно, правда? — мягко сказал он, подходя к Бокуто. — Прости, что убежал. Но больше я не уйду. Ладно? — Но… — Котаро неуверенно глянул на дверь, словно в неё в любой момент мог зайти Акааши Кейджи. Вот только Акааши Кейджи уже в неё зашёл. — Если придёт тот, кого ты ждёшь, я уйду, — пообещал он. — А пока мы можем подождать вместе. И не волнуйся, — Кейджи выдавил из себя улыбку, — я больше не буду тебя целовать. — Не будешь?.. — Нет, — сказал Акааши. И поцеловал его.