Невесомые касания

— Лэлэ, — дверь в комнату приоткрывается, а свет незамедлительно включается. Это его мама. — Просыпайся, тебе пора в школу. Поторапливайся. Я пошла на работу, хорошего дня. Яркий противный свет ослепляет, раздражая радужку, поэтому Лэ зажмуривается и сонно ворчит что-то под нос, натягивая одеяло на глаза. — Не разочаровывай свою маму. Она милая. Опять этот надоедливый призрак. Чэнлэ знает его меньше дня, но уже далеко не рад знакомству, потому что тот будто бы специально в любой момент пытается вставить свое никому ненужное слово. — Отвали. Я хочу спать. Джэмина, вероятно, это мало волнует, так как он одним резким движением хватает одеяло с Чэнлэ и бросает его на пол, при этом делая все с самой очаровательной улыбкой во все тридцать два. Раздраженный, даже немного наигранный вздох исходит от Чжона, но он упрямо продолжает лежать в постели. На нем нет носков, поэтому его ступни неприятно обдает прохладным воздухом, из-за чего он пытается хоть как-то спрятаться от этого и топорщит простынь, прикрываясь. Не особо помогает. Лэ пялится в серый потолок, на приклеенные на него светящиеся в темноте звездочки. При свете они выглядят уж очень просто, такие невзрачные и неинтересные, что даже тошно. Ночью гораздо лучше. Но поэтому они и ночные, верно? — Долго еще будешь валяться? — Сколько потребуется. — Потребуется для чего? — Для принятия очередного дня. Звучит чересчур драматично, на скромный взгляд Джэмина, и он хмыкает, закатывая глаза. Поднять свое тело все-таки приходится, и совсем неохотно парень плетется в ванную, шаркая по полу ногами и попутно хватая одежду, в которой пойдет в школу. Он чистит зубы и быстро принимает душ, но с самого начала дня все будто бы против него: зубная паста падает с зубной щетки в раковину, а когда он намыливает голову, то случайно задевает локтем регулятор температуры воды и его ошпаривает. Дверь ванной хлопает и кажется, что что-то даже трещит, а Чжон возвращается с лицом еще мрачнее прежнего. Он переоделся в классические брюки в клетку и тонкую кофту с лицом Курта Кобейна на ней. С блондинистых волос еще немного капает вода, оставляя мокрые следы на плечах. — А у тебя оказывается, офигеть какой поганый рот, — призрак уже обыденно развалился на бордовой простыне, закинув руки за голову, тоже, кажется, рассматривая звездочки. — Материшься как гопота моего детства. — Я бы посмотрел на тебя, полейся на твою бошку кипяток, — огрызается Чжон. — Сваливай с кровати, меня бесит твое наглое лицо. — Не свалю. — Это моя кровать. Я решаю. — Я лежал здесь, когда ты спал и тебя это не особо волновало. — Ты придурок, я этого не знал, — парень надевает поверх кофты темно-серую толстовку, со злостью закидывая портфель на плечи. — Чтоб больше такого не было, извращенец. — На последок говорит Лэ и уходит. Этот Чжон Чэнлэ, признаться, забавляет Джэмина. Похоже, отсутствие общения заметно сказывается на нем, потому что парень довольно груб с ним, но это нисколько не обижает и не злит На, наоборот, он только улыбается и смеется на все их прерикания. Со стороны это, должно быть, выглядит странновато, но Джэмин слишком долго жил в одиночестве, чтобы не пользоваться любой возможностью поговорить. Стул с противным скрипом отодвигается и Чэнлэ садится, кинув сумку куда-то под ноги. Уши затыкаются наушниками, заглушая перешептывания в классе громкой музыкой, а голова, спрятанная под капюшоном, валится на руки в попытке поспать еще немного. Его парта, как и вчера исписана тупыми оскорблениями и пожеланиями всего самого «хорошего»: «изгой», " кретин, вали из нашей школы», «мажор», «сдохни уже» — это то, что он видит каждый день, когда приходит в школу. Раньше парень стирал все, как только замечал, практически доводя парту до блеска от силы, с которой давил тряпкой на поверхность, но теперь — только в конце недели, потому что сколько бы не оттирал, надписи появляются снова и снова, удивляя все более красноречивыми высказываниями. Короче говоря, ему просто стало все равно, ведь это бессмысленное занятие. Одноклассники ненавидели его с самого начала только потому, что он был из богатой семьи, хотя, вообще-то, он такой не единственный, но почему-то гнобят только его. Они пытаются задеть его не только на словах, также порой прячут или портят его вещи, за которыми он порой забывает следить, натирают стул и парту мелом, толкают и ставят подножки. Чжон периодически дерется, так как игнорировать их у него выходит далеко не всегда в связи со вспыльчивым характером и малой терпимостью к раздражающим вещам. И нередко инициатором драки в итоге становится именно он, потому что держать язык за зубами и кулаки при себе не в его стиле еще с самого детства. Бывает, он выходит победителем, но чаще — все же проигравшим, ведь эти крысы, по другому сказать нельзя, по одиночке почти и не ходят. Чжон к этому привык, хотя и ненавидит каждым своим атомом. — Чэнлэ, — твердый голос доносится до парня сквозь наушники. Поспать снова не дают. — Чжон Чэнлэ, я с тобой разговариваю. — Что? — Для начала, сними капюшон, — Чжон выполняет просьбу, вместе с этим любезно вынимая и наушники. — Я спрашивал тебя, сделал ли ты задание к уроку? Парень удивляется, что ему вообще задают этот вопрос. Он делает задания, если повезет, раз в месяц. Не потому что он тупой, а потому что ему просто не хочется заниматься этим, тратить свое время попусту. Все, изученное на уроке, понимается им и выполняется, но делать что-то еще и дома, для него уже слишком. — Хмм, дайте-ка подумать, — пальцы задумчиво потирают подбородок. — Нет? — Понятно, как обычно, — учитель Со, незаинтересованным взглядом пробегается по классу, выбирая кого спросить следущим. — После занятий зайди ко мне, Чэнлэ. Тогда… О, Черен… Никуда заходить после уроков Чжон, конечно же, не собирается, поэтому, отсидев мучительные 8 часов, сразу после звонка с последнего урока он закидывает сумку на плечо и ретируется, не желая попасться на глаза учителю. Уже на выходе его нарочно толкает кто-то из одноклассников, почти заставив упасть, но он игнорирует. Сегодня ему больше хочется свалить, чем подраться. Понимание, что стоило надеть что-то помимо толстовки, приходит с особенно сильным порывом ветра, приводящим волосы в полный беспорядок. Чэнлэ проскальзывает на скамью, где, как он думает, должно задувать меньше, но это, к сожалению, не так. Радует хотя бы то, что на остановке нет людей и это значит, что можно спокойно покурить, не получая в свою сторону недовольные взгляды и поучения от «всезнающих» старушек и мамаш. Сигарета плотно зажата меж сухих губ, а онемевшие от холода руки все никак не могут прикурить, но спустя несколько попыток густой дым все-таки проникает в легкие, обволакивая их. Первая затяжка вырывает из груди тяжелый кашель — Чэнлэ не курил уже довольно давно — но после еще пары, старая привычка берет свое. Отвратительно, на самом деле. Дым, пропитывающий насквозь одежду, из-за чего запах не выветривается и до конца дня и вкус, противно оседающий на языке — никогда не привлекали, но при беспорядке в голове это помогает расслабиться и ненадолго отвлечься. Чжон неохотно поднимается с насиженного места, затягивается последний раз и втаптывает тлеющую сигарету в асфальт. Домой он идет быстро, желая наконец завалиться в свою кровать. Солнце нисколько не греет, только слепит, бросая назойливые лучи, которые бликами отражаются от побрекушек и телефонов прохожих. Чэнлэ натягивает капюшон пониже на глаза, но все равно замечает ярко-желтую вывеску фургончика с мороженым. И уже почти собирается купить себе одно или два, но вовремя одергивается — его и без этого нехило морозит. Как и прикурить, открыть дом получается не с первой попытки — ключ никак не попадет в замочную скважину, потому что руки окоченели до белизны на кончиках пальцев. Но как входная дверь распахивается, холод улицы сменяется уже другим — домашним. От вчерашнего уюта и следа не осталось. Только пустота. Только одиночество. Как бы там не было к этому Чэнлэ привык. О каком уюте может идти речь, если его мама работает с утра до ночи с редкими выходными, в которые чаще всего просто отсыпается. А такие вечера как днем ранее — вообще на вес золота. Парень даже горничную видит чаще, чем родную мать. Утрируя, конечно, но все же раз в неделю регулярно. Хотя теперь его окружение немного разнообразится с появлением придурошного призрака. И плевать, что он об этом не просил. Чэнлэ поднимается к себе в комнату, но, войдя, останавливается в недоумении. — Эм… Что за хрень? — задает вопрос Лэ, все еще стоя как вкопанный. — Твоя комната? Да, это его комната, но она не такая, как была утром. Все прибрано, почти блестит, сверкая чистотой, как после полноценного клининга. Кровать аккуратно застелена, на покрывале и подушке ни единой складочки. Брошенной вчера на пол рубашки уже тоже там нет, а на стуле больше не висит куча непонятных вещей. Стул-вешалка теперь просто стул. — Ты что моя новая горничная? — Язвит Чэнлэ, изгибая бровь. — Нет, но до прихода той твоя комната бы не протянула, — Джэмин убирает какую-то футболку в шкаф, оглядываясь через плечо на не очень вежливого парня. — Больше похоже на свалку или болото, я бы сказал. Как ты так живешь? — Это мое болото, — Чэнлэ кидает телефон на кровать, из-за чего на покрывале образовываются складки. Джэмин смотрит на это, сжав зубы. — Не нравится? Так тебя никто и не звал. Вали и не заморачивайся о состоянии моей комнаты. — Ох, ты такой… Сказал же, что не могу. В принципе не так плохо: в комнате теперь можно ходить и не запинаться о что не попадя, а айсберг из вещей больше глаза не мозолит — расстаял, так сказать. И если честно, выглядит даже довольно мило, только вот Чэнлэ слишком вредный, чтобы признать это, поэтому пренебрежение не исчезает с его лица. — Не думаешь, что было бы уместно хотя бы поблагодарить? — На складывает руки на груди, опираясь спиной о шкаф. Чэнлэ задумчиво подходит к столу и видит, что никаких фантиков или пятен от мороженого уже нет. А учебники и тетради, которые были разбросаны, сейчас сложены ровными стопками. Возможно, и стоит поблагодарить. — Ну, спас,.- Лэ прерывается, не успевая договорить, потому что кое-что не так. — Где часы? — А? — Мои часы. Где, блять, они? — парень внимательно старается отыскать вещь на поверхности стола, где она ранее и находилась. — Нахуя ты вообще трогал мои вещи? — Я… — Идиот вот кто ты! — Чжон разворачивается и быстро оказывается перед Джэмином, который недоумевает, в чем проблема. — С чего ты взял, что имеешь право что-то здесь трогать? Это мои вещи, это моя комната. Ты здесь — никто! Тупой кретин! — На полке в книжном шкафу, — спокойно говорит На с равнодушным взглядом, в то время как Чжон, наоборот, злобно и рассержено смотрит на него, стоя очень близко и пуская чуть ли не пар из ушей, желая ударить. К его огромному сожалению, это невозможно. — Еще что-то? Тяжелое глубокое дыхание вырывается из Чэнлэ, а глаза блестят от гнева, рвущегося наружу. Он все-таки переводит взгляд от призрака перед ним налево туда, где стоит шкаф с книгами. И, да, там действительно лежат его часы с синим ремешком. Лэ подходит и хватает их, после чего, даже не глядя на другого, уходит в ванную, хлопнув дверью. Джэмин какое-то время продолжает стоять в недоумении, пытаясь понять, что такого сделал, но к какому-либо выводу так и не приходит. Он всего лишь прибрал комнату. И часы, перемещенные со стола в книжный шкаф, не кажутся достаточной причиной, чтобы так взъесться на него. Это просто вещь, глупо злиться из-за подобного. Хочется выяснить в чем проблема Чэнлэ. Может, он псих какой-нибудь, поэтому и выходит из себя на ровном месте. На было собирается последовать за парнем в ванную, но решает, что сейчас бесполезно говорить. Он скорее всего только еще больше услышит в свой адрес мерзких высказываний, а до адекватного диалога дело так и не дойдет. Не надолго, но он позволит этой ситуации побыть неразрешенной. Защелкнув замок на двери в ванную, удостоверившись, что призрак не сможет пойти за ним, Чжон мигом проходит к раковине и вглядывается в свое отражение в зеркале над ней. Часы отброшены на полку рядом, а руки впиваются в гладкий мрамор. Собственное лицо сейчас, кажется, выводит еще сильнее призрака. От непрекращающегося гнева внутри все словно кипит и сжимается, что дыхание сбивается и руки трясутся. Глаза бегают в поисках за что можно ухватиться, чтобы прийти в себя, успокоиться. Но взгляд натыкается только на небрежно брошеные часы, стрелка которых указывает на пять часов вечера, а вместе с этим еще и на лезвие, лежащее в паре сантиметров от них. Повезло, думает Чэнлэ и, нисколько не медля, скидывает толстовку на пол, засучивая рукава тонкой кофты. Это далеко не впервой, о чем свидетельствуют множество белых полос и парочка еще бордовых с неплотной корочкой поверх них на бледной коже рук. Для парня это стало привычкой, как курение, к которой он время от времени прибегает. Иногда он режет себя каждый день, а иногда не притрагивается к лезвию и целый месяц. Все зависит от внутреннего состояния, и способности противостоять навязчивым гложущим его мыслям. К несчастью, в последнее время Чэнлэ чувствует себя ужасно. И окружающие факторы только давят на него, склоняя к «забытым» привычкам. Подрагивающие пальцы сжимают холодный металл и, хотя Чэнлэ делал это много раз, он почему-то на мгновение задерживается на своем отражении, будто чего-то ожидая. Но напрасно, через секунду он уже тупит взгляд на голубых нитях-венах и скользит по ним лезвием. Одна, две, три, мрамор окрашивается насыщенным бордовым — вздох облегчения вырывается из груди парня. Порезы достаточно глубоки, чтобы вернуть размеренность мыслей в голове, и погасить бушующую ярость внутри, но недостаточны, чтобы полностью прекратить переживания и выключить эмоции. Он не преследует эту цель в данный момент. В детстве боль и кровь вызывали у Чжона плач и нескончаемый поток слез, но со временем это, напротив, стало предотвращать выплескивание эмоций и слезы уже давно не стекали по щекам подростка. Детская соль сменилась терпким металлом. Кровь струится по запястьям и кистям, Чэнлэ больше не режет, просто смотрит, как мелкие капли сливаются в более крупные и стекают по раковине. Сравнимо с гонками. Он хмыкает на глупую мысль, пришедшую в голову, и включает ледяную воду, подставляя под нее руки. Теперь мрамор окрамляет бледно-розовый, вскоре переходя в прозрачный. Руки уже ноют от боли и холода, поэтому Лэ прекращает манипуляции, промакивая кожу мягким белым полотенцем. На нем остаются парочка мелких пятнышек, но это незначительно. Вновь хватая часы, парень в последний раз смотрится в зеркало. — Пора бы покрасится, — шепчет Чэнлэ, перебирая между пальцев прядь блондинистых, довольно жестких волос. — Более натуральный? Угу… Спустив рукава, пряча содеянное, парень выходит из ванной. В комнате никого нет. Ну и отлично, значит, у призрака, хотя бы хватило мозгов свалить, чтобы не раздражать своим присутствием. Возможно, он не такой уж и придурок. Но это не точно. Чжон кладет часы на стол, где их законное место, и достает из сумки несколько тетрадок и учебников, решая поделать немного домашнее задание. Не потому что хочет, а потому что так, вероятно, от учителя будет меньше претензий. Занимает весь этот процесс часа полтора, но делает он только задания по предметам, которые ведет учитель Со — английский и история. Закончив, Чжон привычно скидывает необходимое в сумку, а оставшиеся на столе учебники зачем-то складывает так же ровно, как было до этого. В комнату начинают пробиваться закатные лучи солнца, оседая оранжевым на всех предметах, и из-за нового колорита кажется, что стало теплее. Но этого все равно недостаточно, чтобы почувствовать себя хорошо. Отведать бы сейчас мороженого, тогда, да, определенно, бы стало чуть получше, но для этого необходимо спуститься вниз, а на это Чэнлэ пойти не готов. Есть вероятность, что он встретит Джэмина, так что не вариант. Видеть его не хочется, говорить — тем более. Лучше поспит, думает Чжон и переодевается в пижаму, вешая вещи по привычке на стул, и плотно зашторивая шторы, делая комнату намного мрачнее. Кровать встречает его утомленное за день тело мягкостью и свежестью — На еще и постельное белье ему сменил. В целом это приятно, а удовлетворенное мычание, сорвавшееся с губ, можно засчитать за благодарность, так и невысказанную ранее. Последнее, что видит Чэнлэ прежде, чем провалиться в глубокий сон — совсем слабый свет, исходящий от звездочек на потолке.