The Place of Our Power

Бан Чан легонько толкает его в бок, и Хёнджин проваливается в гардеробную — узкую тёмную комнату, где горит лишь один ночник, — и тут же оказывается прижат тяжёлым телом к захлопнувшейся позади двери. Старший не обнимает его — просто отчаянно прижимается всем существом, из-за разницы в росте утыкаясь носом в ключицы. — Дай мне подышать тобой, пожалуйста. Всего минуту. Внутри Хёнджина с глухим хрустом будто что-то надламывается. В отражении икеевского зеркала на стене напротив он видит чужую понурую спину. Руки Бан Чана, обычно такие сильные и властные, безвольными плетьми висят вдоль туловища, отчего весь он выглядит таким маленьким, хрупким и словно тоже сломанным. Хёнджин будто чувствует на себе не только вес старшего, который упирается ему лбом куда-то в шею, но всю тяжесть его ноши, что давно осела пудовой гирей в сердце. Тело самого Хёнджина вдруг ощущается свинцовым: он очень хочет поднять руку и погладить эту родную спину между лопаток — там, где Бан Чан всегда носит свои крылья, спасающие других. Но не может. Хёнджин боится, и больше всего - подтолкнуть старшего к чему-то, о чём он будет жалеть. Где-то там, за этой дверью, что крепостной стеной отделяет их теперь от всего мира, у Бан Чана всё ещё есть обязательства. Всё ещё есть Феликс, заглядывающий преданными глазами прямо в душу и дальше. Всё ещё есть сказанное Хёнджину «это неправильно». Младший с ним согласен, и от этого ещё более тошно. Он бы тоже никогда не смог сделать больно Феликсу, Чонину, да и всем остальным тоже. Хёнджин откидывает голову на дверь и чувствует, как сыреют глаза. Если бы он не оттолкнул Бан Чана тогда, если бы сразу согласился быть вместе. Тогда ещё не было поздно. Тогда Феликс не сказал своё «люблю». Тогда Чонин не принялся своей лаской залечивать раны Хёнджина, рассекшие сначала самолюбие, а потом и влюблённость после чужого «я тебя тоже». Но Хёнджин ничего не сделал, а Бан Чан не стал настаивать. Он никогда ни на чём не настаивает и не давит. И теперь они оба, слепо и неосознанно тянущиеся друг к другу через расстояние и чужие судьбы, стоят здесь, в полумраке, не переступая невидимую, но такую осязаемую черту, которую сами провели. Хёнджин точно не знает, где для старшего начинается измена — возможно, с касания ладоней или с переплетённых пальцев, а может, и лёгкий поцелуй в макушку, который Бан Чан так часто дарил ему перед сном раньше, ещё будет считаться позволительным. Где бы ни была эта грань, Бан Чан никогда не сможет её пересечь и жить нечестно. Хёнджин боится спросить, как много ему теперь можно — возможно, ему уже больше ничего нельзя. Но здесь, в тишине полумрака маленькой, душной вселенной, он решается погладить старшего по волосам, до куда может дотянуться. — Дыши, — пряди жёсткие и повреждённые, как сам Бан Чан. — Дыши глубже. Я рядом. Через пять минут они выйдут из крохотного мира навстречу тому большому и яркому, где каждому из них улыбается холодное солнце. Они выйдут в мир, в котором нет места для них.