The Place of Our Power

В ночной темноте Готэм кажется ещё более бездушным, чем обычно. В такое время на улицах — ни души и настолько тихо, что слышно только, как с глухим свистом из разорвавшихся отопительных труб выходит пар. Но даже в кромешной тьме глаз цепляет следы привычной разрухи и запустения, а воздух отдаёт гнилью и людским отчаянием. Город спит мёртвым сном, пока зло в нём не дремлет ни секунды. Бан Чан крепче сжимает руль бэтмобиля и концентрирует всё внимание на полуразвалившихся зданиях перед собой, надеясь приметить в тусклом свете уличных фонарей малейшее движение или расслышать невесомую грациозную поступь, неуловимую для человеческого уха, но легко различимую опознавательной системой костюма. Система сообщает, что никакие шаги не обнаружены. Ожидание немного подбешивает, но Бан Чану не привыкать. Он делает глубокий вдох, но, вопреки всем медитативным техникам, его хватка на руле становится только крепче, отчего мягкая обивка жалостливо скрипит под его пальцами. Возможно, допускает Бан Чан, его бесит не столько ожидание, сколько то, что этот малолетний кретин опять полез туда, куда не просили. Эту мысль подтверждает жаркая волна гнева, поднимающаяся откуда-то со дна грудной клетки, и учащённый пульс, отдающийся тупой болью в висках. Совершенно определённо, решает Бан Чан, Хёнджин его очень-очень бесит. При мысли о прядях выбеленных волос под лоснящейся кожаной маской глаза застилает серая пелена. Может, из-за того, что Бан Чан действительно зол, а может, из-за вспышкой промелькнувшего воспоминания о том, как эта золотая копна разметалась по белоснежным подушкам в его, Бан Чана, спальне. Бан Чан размашисто откидывает голову назад, ощутимо ударяясь затылком о сиденье, и думает, что, может быть, стоит когда-нибудь приложиться черепом о что-то более существенное, если сотрясение вправит ему мозг на место и поможет в следующий раз избежать подобной идиотской ошибки. Ошибки, которая в жизни Бан Чана уже скорее напоминает обычный вечер вторника. Или любого другого дня недели, когда Хёнджину становится скучно. Даже обладая банчановыми здравомыслием и принципиальностью, противостоять Хёнджину оказывается невозможно. Его кошачья природа, свободолюбивая, непредсказуемая и очень, очень властная всегда берёт верх над любой другой, и Бан Чан, как бы горько ему ни было это признавать, со своей душонкой летучей мыши, не стал исключением. Хёнджин покоряет, покоряясь, приручает окружающих, притворяясь ручным сам. С ним Бан Чан одновременно чувствует себя и победителем, и побеждённым, и эта неопределённость не даёт ему спокойно спать по ночам. В те редкие ночи, когда спать ему не даёт сам Хёнджин. На капот бэтмобиля падает что-то тяжёлое, и машина дёргается и проседает, почти ударяясь бампером об асфальт. Бан Чан подрывается, резко принимает вертикальное положение, готовый давить на газ в любой момент. Он даже не удивляется, когда видит на капоте сидящего на корточках Хёнджина — наверняка он спрыгнул с крыши соседнего здания, как всегда позабыв, что бэтмобиль стоит больше, чем вся его жизнь. — Ждал меня, мышонок? — Хёнджин влетает в салон через открытое окно и мягко приземляется на пассажирское кресло, принимая невозмутимую и в то же время самую артистичную позу, какую только может изобразить. Бан Чану не обязательно смотреть на него - он и так знает эти бесконечные ноги, закинутые друг на друга, в обтягивающих штанах, тонкие руки, сейчас покорно лежащие на острых коленях, как у лучшей выпускницы Института Благородных Девиц, и хитрый взгляд из-под маски, по которому никогда нельзя сказать, шутит его владелец или нет. Бан Чану вообще не обязательно смотреть на Хёнджина — но отвести от него однажды брошенный короткий взгляд невозможно. И Бан Чан не отводит. — Я не могу понять, — произносит он настолько сдержанно и строго, насколько позволяет в миг пересохшее горло, — ты правда такой тупой или у тебя просто напрочь отсутствует инстинкт самосохранения? Хёнджин весело хмыкает и, наконец, сбрасывает роль утончённой старлетки, подаваясь вперёд и перекладывая ладони со своих коленей на банчановы. Он переносит вес на руки, нависает над Бан Чаном, глядя ему прямо в глаза. — Ты спрашиваешь, потому что переживаешь за меня или потому что опять хочешь поумничать? — он слегка наклоняет голову и улыбается, и Бан Чану кажется, что в его хитрых глазах не плещется обычное ехидство. Такое случается крайне редко — обычно только тогда, когда Хёнджин перестаёт контролировать ситуацию: или когда опасность застаёт его врасплох, или когда он ранен и от бессилия не способен играть свою роль, или когда в исступлении умоляет Бан Чана любить его как можно сильнее. Если подумать, не без удовольствия отмечает про себя Бан Чан, выходит, что не так уж и редко. — Как тебе угодно думать, — говорит он вслух. — Но в одиночку залезать в логово Джокера - это слишком даже для тебя. Лицо Хёнджина снова принимает смешливое выражение, но его руки вполне серьёзно поднимаются вверх на бёдра Бан Чана и крепко сжимают их. Бан Чан чувствует, как деревенеют все мышцы. — Да ладно тебе, — Хёнджин саркастично закатывает глаза, игнорируя чужое напряжение, — с тех пор как его кошка отказалась есть любимый корм, его едва ли интересует что-то другое. Дуни, Дори… Как там её? Суни? Неважно. Это так нелепо, что Бан Чан не удерживается и смеётся. Он не успевает уловить, как глаза Хёнджина загораются особенным огнём, который появляется только по вечерам вторников. Или любого другого дня недели, когда Хёнджину становится скучно. Тот придвигается ещё ближе, так, что Бан Чан, осёкшись, чувствует его дыхание на своей щеке. — И кроме того, — полушёпотом, вкрадчиво произносит Хёнджин, и в его голосе нет ни намёка на веселье, — я всегда знаю, что я не один. Его горячий язык по-кошачьи скользит от чужого подбородка до скулы, не покрытых маской, заставляя Бан Чана нервно втянуть носом воздух. Эта способность Хёнджина за доли секунды менять атмосферу вокруг себя и накалять её до грозовых вспышек — то, к чему он всё ещё не может привыкнуть и каждый раз чувствует себя очень уязвимым. Но кошачья натура Хёнджина, видимо, решает, что на сегодня с Бан Чана игр достаточно. Он резко и совсем не грациозно откидывается обратно в своё кресло и разваливается в нём, вялой рукой стягивая собственную маску с головы. — Если на этом твоя лекция всё, то, будь лапочкой, подбрось меня до дома, — голос Хёнджина звучит уже не игриво, а честно изнурённо. — Устал как собака... Тьфу, мерзость, зачем так вообще говорят? Бан Чан заводит бэтмобиль нажатием кнопки, кидает на пассажира многозначительный взгляд и вопросительно изгибает бровь, улыбаясь одним уголком рта: — До твоего или до моего? Хёнджин глухо хмыкает, переводя на него снова искрящийся взгляд. — Мне нравится ход твоих мыслей, мышонок. До твоего.