The Place of Our Power

Всякий раз, когда Хёнджин держит в руках карты, кончики пальцев приятно покалывает — то ли от предвкушения предстоящей игры, то ли от всегда маячащего где-то на фоне страха, что Госпожа Удача сегодня будет не на его стороне, то ли от мелких зарядов энергии, которая живёт в нём, готовая в любую секунду вырваться и поднять на воздух всё вокруг. В дни, когда Гамбита одолевает весёлое нетерпение, такое, как сегодня, его сила, обычно послушная и управляемая, будто бы плещется и бурлит по венам, вторя возбуждению своего хозяина. Хёнджин слишком давно не садился за игральный стол, поэтому теперь радостное нетерпение кипит в нём больше обычного. Как всегда, когда Гамбит делает то, что нельзя и за что потом придётся заплатить сполна. Но сегодня он старается об этом не думать. Для протокола: последние несколько недель Хёнджин вёл себя исключительно примерно. Не прогуливал тренировки, соблюдал идиотский режим Школы профессора Ксавье и вставал в уму непостижимую рань, старательно проводил свои уроки для студентов, где ни разу, и это важно, НИ РАЗУ не сказал мало-мальски бранного слова. Преимущественно потому, что не смог бы внести очередную лекцию о ювенальном воспитании в исполнении Зверя. Чанбин и так представляет собой редкостного душнилу, а когда дело касается неокрепших умов малолеток, рядом с ним и вовсе невозможно находиться. Поэтому Гамбит не нарывался, просто делал, что просили, и даже особо не ныл. Оставался на ночное дежурство, охраняя сон детей и их опекунов, сопровождал младшие курсы на выездных экскурсиях, не напивался на выходных и не выходил из дома по сомнительным по версии его команды делам. То есть вообще ни по каким. Масштаб жертвы, принесённой Хёнджином ради всеобщего спокойствия, был колоссальный, но, к его величайшему сожалению, кажется, никто этого не оценил. Неудивительно, что его послушания не хватило надолго. И вот он сидит за игральным столом в каком-то пабе у чёрта на куличках в субботний вечер, в свой заслуженный выходной. Заслуженный не только добросовестным трудом в стенах Школы, но ещё и отсутствием какого-либо поощрения его невероятной работы над собой и своими привычками. Какое свинство. Раз уж никто не способен разродиться хоть какой-то скупой похвалой, то он будет радовать себя сам как умеет. Например, обыграв в покер кучку сальных провинциальных алкашей в пабе на отшибе города. Игра, начавшаяся час назад спокойно и весело, теперь приняла напряжённое и очень нервное настроение — когда оборванцы поняли, что без денег в этот вечер могут остаться они сами, а не лощёный городской денди, который наведался в их богом забытую дыру. Хёнджин, сохраняя невозмутимое выражение лица, наблюдает, как они лихорадочно подсчитывают оставшиеся монеты, делают поспешные ставки, и испытывает непередаваемое удовольствие от ощущения превосходства над другими. Как он по этому скучал. По чувству, что ты чего-то стоишь. Ему сегодня чрезвычайно везёт с соперниками: ни один из них толком не знает правил, действуя скорее по наитию и мельком усвоенным базовым правилам. В этом и прелесть, и разочарование — Гамбит не сомневается в победе, но было бы куда приятнее уделать достойных игроков, и в этой заведомой простоте нет и сотой доли того удовлетворения, которое обычно приносит хорошая партия. Но сегодня Хёнджин не брезгует. Поток людей в пабе нескончаем: одни оборванцы безостановочно сменяют друг друга, и Гамбит уже перестаёт реагировать на каждого зеваку, задерживающегося около их стола. Вокруг снуют персонажи разного уровня опьянения, бармен звенит стеклом, разливая напитки, где-то в углу с оглушительным звоном разбиваются пивные кружки, и вся эта какофония притупляет внимание Гамбита, обращённое к игре целиком и полностью. И он не замечает, как из ночной прохлады в жаркую духоту паба входит массивная фигура, которую он непременно увидел бы даже боковым зрением, не будь так сосредоточен на движении карт на столе. — Виски. Чистый, — доносится до слуха со стороны бара, и от звука знакомого голоса у Хёнджина волосы на затылке встают дыбом. Это очень плохо. Очень, очень плохо, что за таким недостойным занятием, как игра в покер, его находит единственный человек, которому Гамбит пообещал никогда не брать карты в руки. — Твою мать, — бурчит он себе под нос, изо всех сил стараясь сохранить внешнее спокойствие для других игроков. Даже если это всё веселья ради, Хёнджин совершенно серьёзно планировал обчистить карманы этих невежественных деревенщин, что возомнили себя мастерами техасского холдема. Особенно теперь, когда очередного скандала дома ему точно не избежать, вставать из-за стола, не обобрав соперников до нитки, он не намерен. Хёнджин делает ставку и затылком чувствует чужой недовольный взгляд. По спине невольно бегут мурашки, и он молится всем богам, чтобы Росомахе не пришло в голову подходить ближе и выдёргивать его посреди раунда. Это было бы ещё большим свинством, чем то, что Чан, как и все остальные в Школе, воспринимает как должное попытки Хёнджина вести себя достойно титула члена команды Людей-Икс. Откровенно говоря, претензия Гамбита к отсутствию поощрения за все его старания относилась к Росомахе больше, чем к кому бы то ни было. Если бы не Бан Чан, Хёнджин изначально даже не попытался бы слепить из себя кого-то, кем он не является. Учитывая нынешние обстоятельства, становится очевидно, что это было тупой идеей уже на старте. Но Хёнджин пытался. К счастью, Чан не подходит, и через десять минут Гамбит окончательно успокаивается, полностью погружаясь в игру. Ещё час — и он вдребезги разносит партию, оставляя деревенщин кипеть от ярости и безысходности и отчаянно материться. Хёнджин довольно откидывается, широким движением рук загребая все ставки, разбросанные по столу. Его соперники, злобно скрипя стульями, покидают поле недавнего сражения, пока Гамбит провожает их своим обычным хитрым взглядом, попутно желая удачи в следующий раз. Но ему ли не знать, что никакая удача не поможет неотёсанным фермерам, если они ещё раз сядут играть против него. Если в чём-то Хёнджин и может быть лучшим, то только в карточных играх. Когда наличка приятно ложится на дно его кармана, Гамбит вспоминает, что всё это время его ждёт Росомаха, а это значит, что нужно возвращаться домой. Стул, на котором Хёнджин просидел последние два часа, вдруг кажется самым удобным и безопасным местом на свете, и если бы не полупьяные взгляды завсегдатаев, что теперь сканируют его, решая, стоит ли избить выскочку за углом паба и вернуть все свои кровно проигранные, Гамбит, вероятно, остался бы тут до утра. Он уныло поднимается с насиженного места, оборачивается и видит ровно то, что ожидал: Бан Чан, опираясь о барную стойку, потягивает виски и неотрывно следит за каждым его движением. С его коренастой фигурой в любимой куртке, так похожей на робу обычного рабочего, что плотно облегает широкие плечи, он вполне мог бы сойти за местного. Если ещё прибавить тяжёлый взгляд, которым Росомаха не потрудился перестать буравить Хёнджина, то просто один в один озлобленный на жизнь фермер. Гамбит вдруг ощущает, что его словно придавило бетонной плитой, вздыхает и направляется к Росомахе, отчего-то не решаясь посмотреть ему в глаза. — Сколько сегодня? — спрашивает Чан, глядя на него поверх стакана. Хёнджин опускает взгляд в пол, зная, что этот нейтральный тон — лишь разгон перед очередной ссорой на тему его проблем с азартными играми. — Четыреста восемьдесят шесть баксов и купон в пивную. — Недурно, — Бан Чан с глухим стуком ставит пустой хайбол на барную стойку и отталкивается от неё, направляясь прямо к выходу. Он даже не оборачивается. Это мгновенно выводит Хёнджина из себя, и пальцы снова начинает покалывать, но уже от одолевающей злости. То, как Чан даже не сомневается, что Гамбит пойдёт за ним следом из чувства вины, что будет покорным, потому что обещал больше не приближаться к игральному столу и снова облажался. Росомаха относится к нему как к пятнадцатилетнему подростку, за которым нужен глаз да глаз. Как будто его вообще нельзя оставлять одного. Они выходят из паба в полной тишине, и Хёнджин изо всех сил старается держать под контролем искрящиеся пальцы и не хлопать гневно входной дверью. Он злится: пускай он нарушил обещание, это хреново, да, и чувствует он себя из-за этого так же хреново, но вот это отсутствие малейшей эмпатии со стороны Чана только подтверждает его основания нарушать все данные ему обещания в принципе. Росомаха ведёт чего через парковку к своему старому и горячо любимому Доджу, за вознёй с которым проводит больше времени, чем тратит на сон или самого Хёнджина. Гамбит физически ощущает, как при виде объекта его фоновой ревности (нет, ревновать к автомобилям не глупо) его всё сильнее подталкивает к эмоциональному краю, за которым, если вовремя не остановиться, не бывает ничего, кроме взрыва напалма. Он редко бывает таким злым, но сегодня чувствует себя в праве и настроении перешагнуть эту границу. Бан Чан всё ещё ничего не говорит: он молча доходит до машины и тянет за ручку с водительской стороны, когда Хёнджин останавливается у пассажирской двери. Если Росомахе нечего сказать, это не значит, что у него самого не найдётся слов. — Хватит так многозначительно на меня молчать. Я всего лишь устал сидеть дома. Росомаха поднимает на него пристальный взгляд, и Гамбит видит его поджатые губы. То ли от раздражения, то ли в попытке не ляпнуть лишнего — угадать не удаётся, и желание разнести всё к чертям собачьим начинает искриться у Хёнджина на пальцах. — Я знаю, — Бан Чан отвечает спокойно, не выказывая никаких признаков гнева. — Дом не заперт, ходи куда хочешь. На это лицемерие Хёнджин фыркает и закатывает глаза, скрещивая руки на груди. Чан или притворяется идиотом, или просто мастерски его газлайтит, и ни то, ни другое его не устраивает. — Да неужели? — яда в голосе оказывается больше, чем Гамбит планировал. — Туда, куда я хочу, мне нельзя — ты сам запретил. А больше мне ходить некуда, если ты не заметил. Бан Чан смотрит на него внимательно и как будто подбирает слова, но Хёнджин взрывается быстрее, чем Росомаха успевает ответить. Вся обида последних недель выливается в новые формулировки, о которых Гамбит особенно не думал, но которые, очевидно, занимали место в его голове. — Ты мне не доверяешь и это, знаешь ли, совершенно не вдохновляет меня хоть что-то менять! Точнее мотивирует, но ненадолго. Мог бы сказать, вообще-то, что я молодец и хорошо справляюсь, и язык бы у тебя от этого не отсох, — краем уха он слышит, что звучит жалко, как ребёнок, которому не хватает родительского внимания, но не успевает себя остановить. — Но нет, ты же делаешь вид, что всё так, как должно быть, и просто я в одно утро проснулся святым. Не надо думать, что если ты меня о чём-то просишь, то я тут же послушаюсь и порвусь на британский флаг, пытаясь тебе угодить. Да, я стараюсь больше, потому что именно ты меня попросил, но не надо этим пользоваться, я вообще-то ради тебя через себя переступаю! Бан Чан выглядит потерянным и озадаченным. Как будто всё это для него в новинку, как будто он не знал, что делал и сколько тревоги Хёнджин в себе носил. Он смотрит на Гамбита так, будто видит его впервые. — Я не думал, что для тебя это так важно, — в конце концов тихо произносит он. Его лицо приобретает виноватое выражение, словно он только-только понял, что облажался, и у Хёнджина что-то ёкает в грудине. Ему хочется верить, что он не переборщил. — Конечно, важно, — он старается немного убавить истерику в голосе и внимательно заглядывает Чану в глаза, пытаясь всем своим видом показать, что не так уж сильно он и расстроен. — Ты важен, то, что между нами, важно, и то, что я хочу быть лучше для тебя, тоже очень-очень важно! Наверное, Хёнджину стоит привыкнуть, что до Росомахи немного медленно доходят некоторые вещи. Возможно, надо зарубить себе на носу, что с эмпатией он знаком только в теории и даже если будет очень пытаться, то читать чужие мысли никогда не сможет. Даже если это мысли Гамбита — человека, которого он знает как облупленного. Человека, которого любит, что бы в его понимании это ни значило. Но Чану, кажется, наконец удаётся срастить произошедшее и вычленить из потока обвинений главное. Он обходит машину и подходит к Гамбиту, так близко, что тот может разглядеть все оттенки бессонных ночей у Чана под глазами. Последние несколько дней он провёл в гонке за похищенными мутантами и, вероятно, отдохнуть ему так и не удалось. — Мне не нужно, чтобы ты становился кем-то другим, Хёнджини, — Бан Чан обхватывает его лицо широкими ладонями и ласково гладит щёки большими пальцами, как обычно делает, когда они остаются вдвоём. — Тебя достаточно. Я тоже не святой, с чего ты вообще решил, что должен строить из себя кого-то ещё? Я всего лишь просил тебя перестать играть, только потому, что иногда ты перестаёшь себя контролировать и ставишь на кон свою жизнь. Это слишком большая ставка, которую ты делаешь и за мой счёт тоже. Ты мне всё ещё нужен. Хёнджин глядит на него исподлобья и почему-то снова чувствует себя жалким. И он с удовольствием обвинил бы в этом какую-нибудь скрытую суперсилу Чана превращать всех в радиусе метра в маленьких и незначительных, но правда в том, что Гамбит всегда ставит себя в дурацкое положение сам. Бороться с этим он до сих пор так и не научился. Провалиться в тотальный стыд ему не дают чужие губы. Росомаха притягивает его к себе и целует тепло и ласково, как будто старается запаять кровоточащую рану. Хёнджин чувствует, что готов расплакаться — просто от того, что человек, на которого он так злился всё это время, снова пытается выдернуть его с эмоционального дна. Как, впрочем, и всегда. Если у Чана и есть какая-то скрытая суперспособность, то это дар заставлять Гамбита чувствовать себя частью семьи, где тебя принимают даже несмотря на то, что толку от тебя приблизительно ноль. Росомаха прижимает его в своей груди, позволяя воткнуть острый подбородок в своё крепкое плечо. Хёнджин бессовестно виснет на нём, цепляясь за спину тонкими пальцами и к нему возвращается чувство, что он дома. — Я правда очень-очень горжусь тем, как ты держался всё это время, хотя ты и переборщил со списком требований к себе, — руки Чана на спине Гамбита кажутся самой прочной на свете бронёй от всего плохого. — Это не нужно — ни тебе, ни уж точно мне, потому что, если ты не заметил, я был с тобой, даже ты танцевал пьяный на сцене в стриптиз клубе, оставив всех девочек без работы. Было, вообще-то, очень стыдно. Но мне нравится, что ты делаешь всё, что захочешь. Ты не под арестом, ты свободный человек. Хёнджин не сдерживает постыдный всхлип и некрасиво шмыгает носом. Бан Чан отстраняется и ласково смотрит в его расстроенное лицо, стирая пальцами влагу, но через секунду его взгляд снова становится строгим. — Но держись подальше от карт, повторяю в последний раз, — он хватает Хёнджина за грудки, встряхивает и немного выпускает между пальцев лезвия. — Если я снова увижу тебя за игральным столом, то запру по-настоящему. В подвале, чтобы наверняка. Методика кнута и пряника усвоена на пять баллов. Не удивительно, почему Чан так хорошо справляется со студентами на своих занятиях. Гамбит хмыкает при этой мысли. — Если там будешь ты, то я не возражаю, — Хёнджин вытирает с лица остатки недавней истерики, хитро щурит глаза и легко проводит ещё влажным от слёз пальцем по одному из лезвий на руке Чана. Но тот не подхватывает игру: он резко отпускает из хватки куртку Гамбита и в три размашистых шага возвращается к машине, чтобы наконец поехать домой. — Это наказание, Хёнджин. Я оставлю тебя там со Зверем и его коллекцией исследований о формировании у детей критического мышления. Хёнджин смотрит на него в неверии и хватается за сердце. — Ты не посмеешь... Бан Чан только угрожающе усмехается, рывком открывает водительскую дверь и бросает, забираясь на своё место: — Сядь за игральный стол ещё раз и узнаешь, посмею я или нет. — Бан Чан!