Нежность в аду

      Некоторым историям не суждено быть написанными. Они останутся выцарапанными на ребрах или салфетке в кофейне около дома (на нее тут же поставят мокрую чашку, а буквы расползутся, ничего не останется). Повести без начала и без конца — просто вырванные куски без сюжета, просто чувства, пересохшие губы и вкус вишневого пива на языке: такие же отвратительные.       Эти чувства такие грязные. Почти такие же, как и стихотворения Плиура про минет или младшего брата, про секс за деньги и полицейских, избивающих людей направо и налево. Почему всё начинает приобретать ржавые оттенки? Почему мытье рук вонючим цветочным мылом становится необходимостью?       Почему мы снова заводим всё новые и новые блокноты «для мыслей», чтобы писать в них всего лишь об одной, бесконечно выдуманной истории, которой грош цена, которую рассказать можно лишь другу под воздействием алкоголя? Как пели милые мальчики из молодежной поп-панк группы: «Все эти песни не стоят тех, кому были написаны». Достоин ли главный герой нашей истории быть главным? Достоин ли он просто существовать?       Эта история одна из написанных «в стол», ее нужно спрятать в пучины отчаяния и не перечитывать никогда, забросить, забыть. После первого прочтения сжечь. А ещё лучше бросить в пекло, не увидев ни одной фразы, иначе сам сгоришь от стыда.       Юнги написал бы историю в стол: он готов расписывать строчку за строчкой, абзац за абзацем о том самом чувстве, которое отрицает. По вечерам он вспоминает аромат графита и пьяной вишни, мягкие локоны, спадающие на чужое лицо, и огромные толстовки, которые никогда ему не нравились. Этот мальчик как будто залит солнцем, его улыбка... Ох, его улыбка, которую так сложно добиться, потому что несмешные шутки для него — ничто. Он смеется над чем-то обыденным или над другими.       Чтобы рассказать историю, нашему герою необходимо вспомнить ту осень, золотую и ржавую. Вспомнить о сентябре, с которого все началось, отрицательный ответ на вопрос «нужна ли вам помощь?», отрицание симпатии и тысячи замечаний: телефон, наушники, разговоры... Снова телефон, второй наушник, списывание. Опять чертов телефон, опять чертовы наушники, пропуски по болезни. Тоска, потому что Ким Намджун не на учебе. Ненависть к самому себе, потому что чужие пропуски не должны его волновать.       Все зигзаги дружат со своими душевными травмами. Все зигзаги влюбляются в «запретных людей»: студентов, преподавателей, женатых. Для типичного зигзага песни ssshhhiiittt начинают иметь совсем другое значение. (Для Юнги они просто начали что-то значить).       Юнги, как типичный зигзаг и безнадежный романтик, так любит мечтать, что буквально выдумывает свою идеальную жизнь, в которой социальные роли — не помеха, в которой Ким Намджун зачастую не студент, и их не связывает ничего, кроме взаимного притяжения и желания касаться чужой руки. Профессор Мин себя за это ненавидит, с остервенением тыкает ручкой в бедро и царапает ногтями тыльную сторону ладони. Мин Юнги жаждет любви своего студента. Профессор Мин готов убить себя из-за этого желания. Он мечтает о том, чтобы чувствовать себя лучше, чтобы Тэхен не смотрел на него больше с жалостью, чтобы Ким Намджун был немного холоднее и более собранным. Мин Юнги такой глупый, а Ким Намджун кажется таким добрым.       Иногда Юнги кажется, что смотреть в глаза Ким Намджуну совсем не сложно: в те моменты, когда студент не обращает внимания на профессора, он тайком забирает, в противном же случае, Мин отводит взгляд и переводит его на Чонина, Чонгука или Сыльги (на Сыльги ему нравится смотреть больше всего, хотя ее строгий внешний вид заставляет содрогаться: возникает чувство, что она в курсе всего происходящего в голове преподавателя).       Но сегодня играть «в гляделки» Юнги нравится. Сегодня он чувствует себя настолько смелым, что готов что-то объяснять лично мистеру Киму. Преподаватель мягко улыбается, обводя глазами аудиторию, и останавливается на Намджуне. Студент сидит, подперев левой рукой щеку, и лениво записывает лекцию в тетрадь. Мин Юнги такой Намджун нравится: по крайней мере, он делает вид, что работает. Их взгляды встречаются, и Юнги изо всех сил старается не отвести глаза: знает, что в противном случае капитулирует. Ким Намджун нагло улыбается своей фирменной улыбкой (о ней они уже успели переговорить с Хосоком и Сокджином: все трое сошлись на мнении, что мистер Ким — гордый наглец, которого уже поздно воспитывать. Юнги не согласен, но молчал, чтобы никто из преподавателей не узнал, что а) Гордецы в его вкусе; б) Он бы хотел как-нибудь воспитать этого студента).       Юнги произносит следующую фразу, диктует предложение для анализа стилистических ошибок и дает на выполнение задания ровно две минуты. Намджун не двигается: гляделки продолжаются.       — Мистер Ким, — Юнги хмурится, но глаза не отводит. — Вы уже закончили?       Намджун еще раз ухмыляется и бормочет, потягиваясь:       — Я еще даже не успел начать.       — Тогда почему сидите без дела? — голос Юнги начал приобретать стальные нотки. — Осталось полторы минуты.       — А я, профессор Мин, думал, что, когда Вы смотрите мне в глаза, я начинаю бояться за свою жизнь.       — Это еще почему?       — Ваши глаза такие красивые… Это убивает.       В аудитории раздаются смешки, Чонин начинает смеяться во весь голос. Мин Юнги не знает, что именно рассмешило студентов: желание Ким Намджуна сделать вид (или не делать вид), что он флиртует, или они скептически отнеслись к красоте взгляда профессора.       Юнги закатывает глаза, делая вид, что совсем не впечатлен очередной глупостью от Намджуна. Его сердце бьется так же громко, как поют киты в желудке у Хосока между второй и третьей парой, но все, скорее всего, игнорируют посторонний шум, начинают перешептываться и улыбаться из-за забавной реакции преподавателя.       Юнги делает замечание всем присутствующим и вызывает Чонина к доске — тому сразу перестает быть смешно.       — Профессор, я тоже хочу ответить, — Намджун тянет руку, как будто в школе.       — Мистер Ким, Вы отвечали на прошлой паре. Дайте другим возможность.       — Но никто больше не хочет, — Намджун взмахивает руками. — Профессор, скажите честно, я для Вас какая-то шутка?       — Вы? Не шутка, Мистер Ким, — Юнги считает, сколько слов они сказали друг другу. Больше, чем обычно. Меньше, чем хотелось.       Мин начинает верить словам Тэхена — одна из самых главных его ошибок. Юнги забывает о всех своих принципах и правилах. Слова психолога давят на мозг: «Пока не предпринимаете никаких действий», «Ваши чувства имеют право на существование». Не предпринимает. Чувства отсутствуют. Никаких действий. Исключительно деловые отношения.       «Мы всегда находим доказательства тому, чему ищем доказательства», — как-то сказал Тэхен. Дурацкая фраза врезалась в память Мин Юнги и осталась в его подсознании. Поэтому профессор снова игнорирует глаза студента, имени которого называть нельзя, иначе все узнают, что преподаватель уже пару месяцев хочет коснуться губ своего ученика (и не хочет думать о том, что было бы после этого).       Если бы мы спросили у Мин Юнги, что он чувствует сейчас, он бы злобно посмотрел нам в глаза и процедил что-то вроде: «Мне абсолютно все равно». Что чувствует Мин Юнги на самом деле? Описать легко.       Мин Юнги чувствует, что ему очень недостаточно Ким Намджуна, трёх раз в неделю становится слишком мало и слишком много одновременно. На студенте буквально написано «Не прикасайся — убьет», но профессору очень хотелось бы дотронуться до чужой руки. Нельзя назвать мысли Юнги похотью, потому что дальше легкого прикосновения к губам он бы в любом случае не зашел, но даже сама мысль о запретном поцелуе и запретных отношениях бросает в дрожь. Мин Юнги мерзко от самого себя.       Почему симпатия к другому человеку появляется слишком неожиданно, без причины? Почему Мин Юнги начинает слишком много думать о не глупом, но безумно ленивом студенте? Почему этот самый студент начинает разговаривать о ерунде, подходить ближе и пахнуть графитом и пряной вишней? Почему его локоны с каждым днем все мягче? Тэхен говорит: «Потому что ты, идиот, влюблен». Мин Юнги не готов отрицать эту фразу. Профессор Мин снова ненавидит себя.       Одной стороне Мин Юнги как будто снова двадцать: все двадцатилетние имеют право на счастье.       — Мистер Ким, — за две минуты до конца лекции Юнги обращается к своему студенту. — Надо написать тест. Сегодня же. Вы единственный, кто его не сдал.       Намджун впервые соглашается остаться.       Юнги объясняет задание и выдает распечатку, кивая на стаканчик с канцелярией, как бы говоря: «Карандаши и ручки вот там».       Намджун подходит к столу и тщательно выбирает карандаш. Мина эта медлительность раздражает. С одной стороны, он мечтает, чтобы мистер Ким старательно выводил каждую букву и задержался на два часа, но с другой, присутствие студента в аудитории его убивает.       — Профессор Мин, у вас все карандаши, прошу прощения за французский, безумно тупые?..       — Очень тупые? — Юнги поднимает голову и стряхивает челку с глаз.       — Прям как я по вашему предмету, — Намджун улыбается и произносит эту фразу немного нараспев.       Юнги закусывает щеку, чтобы не засмеяться. Шутка забавная, имеет право на существование, но он — профессор, и не имеет права смеяться над глупостью студента. Великие дидакты никогда ему этого не простят.       — Эм… — соединять слова в предложения под конец дня все труднее и труднее. — Там… Эм… Точилка должна быть.       — Где? — Намджун обводит глазами «самый захламленный стол университета», а Юнги улыбается и впервые один на один смотрит Намджуну в глаза:       — Где-то?.. Я, наверное, потерял её. Посмотрите где-нибудь… На столе?.. — Юнги рукой указывает на рабочее место, заваленное книгами, работами учеников, документами, учебными пособиями. — Даже не знаю…       Намджун достает из стаканчика с карандашами старый и ржавый резак.       — Я могу заточить вам все карандаши ножом. Удачи с поиском точилки.       — Не забудьте написать тест, — Юнги хмурится, но разрешает и пододвигает мусорную корзину к ногам студента.       Профессор наблюдает, как студент не спеша, аккуратно касается лезвием карандаша, ведет, срезая совсем немного. Стружка падает в корзину. Как удивительно Ким делает то, что у Юнги не получается делать годами. Резак был куплен Хосоком — Юнги мечтал точить им карандаши и класть их за ухо (странные мечты молодых специалистов) в духе мальчиков из «Общества мертвых поэтов». Не вышло: карандаши так и остались тупыми. Он совсем отдалился от общества, забросил стихи и больше не считал себя поэтом. Одно осталось неизменным — он по-прежнему считал себя мертвым.       — Ваши карандаши точить приятно: они мягкие, — Намджун возвращает их в стаканчик и выбирает один, самый крошечный.       Студент пишет тест минут двадцать. Юнги обещает себе не смотреть, но все-таки не выдерживает и подглядывает. Намджун убирает пряди волос с лица рукой, оттягивая их наверх. Мин Юнги хочет запустить свои руки в чужие волосы и коснуться губ, оттянуть нижнюю зубами, а потом…       Он резко прерывает свои мысли, трясет головой и встает из-за стола. Движения его резки и неестественны, как будто тело ему не принадлежит. Юнги подходит к окну и открывает форточку: на улице пахнет весной.       Юнги думает: «Если я признаюсь самому себе, что влюблен, станет ли мне легче? Если признаюсь, то, наверное, станет. Но для этого надо признаться. При каких условиях это возможно…». Вместо головы сладкая вата: вязкая и тающая от тепла. Придумывать новые условия не хочется. Третья стадия принятия неизбежного: торг. Торг — это признак того, что люди уже начинают смотреть в сторону будущего. Они еще не расстались со своими страхами, но уже ищут новые возможности и идут на переговоры. Юнги почти готов не только к переговорам. Профессор Мин практически готов к тотальной капитуляции.       — Я почти закончил… Вроде как.       — Сдавайте, — Юнги оборачивается и сталкивается взглядом с Намджуном, который почему-то оказывается слишком близко: Намджун не двигается с места.       — Мистер Ким, у вас грифель вот тут. На щеке, — Юнги пальцем крутит у своей щеки.       — Где? — Намджун пытается вытереть, но из-за графита на руках получается еще хуже. — Руки грязные. Помогите, пожалуйста?       — Что?! — Юнги забывает, как правильно нужно дышать.       — Помогите убрать грифель, пожалуйста.       Юнги хочет коснуться чужой кожи. Профессор Мин считает это ужасной идеей. Наплевав на педагогику, преподаватель касается своей рукой лица человека, к которому прикасаться не имеет права. Внутри все сжимается: одна часть Юнги пытается заставить его перестать вести себя так безрассудно. Другая твердит, что сделает все, чтобы он был счастливом.       Трехсекундный момент длится целую вечность. Щека Намджуна горячая, но совсем не красная. Юнги чувствует жар, поступающий к шее.       — Профессор? — Намджун говорит все тише и тише.       — Мистер Ким?       — Вы опять не смотрите мне в глаза. Я уже говорил, что ваши глаза убивают. Сейчас тоже.       Юнги подушечкой большого пальца касается пятна на щеке студента, вытирает грифель, облизывает пересохшие губы и смотрит Намджуну в глаза. Тот неожиданно смущается и отстраняется, делая шаг назад. Глаза студента расширяются, он выглядит испуганным настолько, что Мин Юнги начинает беспокоится.       Профессор мотает головой, отворачивается к окну и произносит:       — Заканчивайте работу и идите. У меня очень много дел.       Юнги закрывает форточку и оборачивается. На столе лежит листок, на которым безумно коряво написано имя личного Ада Мин Юнги.       Намджуна в кабинете нет.       Юнги запускает руки в волосы и царапает кожу головы. Профессор Мин ненавидит себя за глупость. Мин Юнги, в принципе, с ним согласен.       В кофейне Юнги купит капучино с сиропом «Ирландский крем»: на вкус как алкоголь, ему слишком нравится. По дороге домой он будет вспоминать, как студент точил карандаши тем резаком, которым Мин касался своей кожи. В голове тысячи мыслей, на языке вкус айриша, на сердце строчки Плиура:       «Я хочу любить кого-то. Может быть, в этот раз я позволю любить себя в ответ».       Он точно найдет выход из этой ситуации.       Завтра.       Дожить бы до завтра.