Бусины из битого нефрита

После того как машину отремонтировали, ею никто не пользовался, тем более Дин Ханьбай. Как только он приближался к автомобилю, Дин Яншоу вспоминал о его промахе и начинал непрерывно читать нотации. Поэтому легче было ходить пешком. К счастью, в лавке «Резьба по нефриту» было много работы, Дин Яншоу рано уходил и поздно возвращался. И Ханьбай наконец-таки вышел из-под надзора. В то утро он рано проснулся и стал одеваться. Рубашка, жакет, шерстяные штаны, швейцарские часы, портфель из настоящей кожи. Аутфит ценой двухмесячной зарплаты других людей. Под «другими людьми» подразумевались не обычные чернорабочие, а директор бюро управления по вопросам культурного наследия, господин Чжан. Дин Ханьбай, одетый таким образом, прошёл в соседнюю комнату, считая, что делает великое одолжение. Он бесшумно приблизился к кровати, прислушиваясь к дыханию спящего человека, шагнул ещё ближе и погладил макушку пушистых волос. Цзи Шенью смял пальцами одеяло, открывая сонные, но сверкающие глаза. -Завернулся в одеяло, как младенец в пелёнки, — хмыкнул Дин Ханьбай. — Вставай, умывайся и одевайся. Это ты умолял пойти с тобой в школу, так мне ещё и звать тебя приходится. Придирок было — что звёзд на небе. Но если воспринимать их как падающие звёзды, они пролетят мимо и мигом забудутся, совершенно не раздражая. Цзи Шенью кубарем скатился с постели, собрал одежду и побежал в душ. Доставая рубашку, он пристально смотрел на Дин Ханьбая. Почему он так нарядно одет? Из-за этого Цзи Шенью несколько раз то доставал рубашку, то снова выбирал другую. Дин Ханьбай, злясь на его медлительность, прикрикнул: — Что ты там копаешься, их всего несколько штук! Неужели надеешься отыскать одежду из золочёного шёлка? Естественно, у Цзи Шенью не было такой одежды. Он развернулся к дверце шкафа. — Шигэ, спасибо тебе, что идёшь со мной в школу, — Цзи Шенью недавно проснулся, поэтому его голос был мягким и охрипшим. — Если учитель сделает мне выговор, мог бы ты не обращать на это внимания? Дин Ханьбай, сидя на краю кровати, поинтересовался, почему и с какой вообще стати ему так поступать. Цзи Шенью ответил: — Я боюсь, что у тебя будет предвзятое мнение обо мне, — сиплый голос постепенно приходил в норму. Он наклонился, чтобы достать одежду, и его фигура показалось особенно стройной. — Я не провалю промежуточный экзамен, и ты не будешь мной недоволен, разве не здорово? Дин Ханьбай бросил: «Угу», — что прозвучало крайне небрежно. Но на самом деле ему с этим парнем было неописуемо сложно сотрудничать. Они наконец вышли из дома. Все деревья на улице Шаэр пожелтели, листья стали очень хрупкими, а неизвестные цветы под ногами поражали поздней красотой. Возможно, именно из-за этого прекрасного и умиротворяющего пейзажа эти двое не проронили ни слова вплоть до порога школы №6. Школьные ворота были распахнуты — казалось, что ученики идут на ярмарку. Дин Ханьбай заглушил мотор и вышел из машины. Он возвышался в толпе, как ива среди молодых тополей. Зайдя в школу вместе с Цзи Шенью, он, как и ожидалось, был остановлен охранником: — Это опять ты? Зачем пришёл? — Если бы учитель не позвал меня, то зачем бы я выкраивал время, чтобы прийти в это место? — «В это место»? Это же твоя альма-матер! — возмутился охранник, страстно желая добиться уважительного отношения к школе. Дин Ханьбай парировал: — Тогда для чего ты задаёшь мне подобный вопрос, если это моя альма-матер? Ты же ходишь домой, чтобы повидаться со своей матерью?* * Альма-матер — дословно с латинского «кормящая мать» или «мать-кормилица». Он втолкнул Цзи Шенью внутрь, оттеснив с дороги охранника и дежурных учеников. Шенью нисколечко не удивился, он-то давно привык к бесцеремонному и своевольному Дин Ханьбаю. Но чем ближе они подходили к школьному зданию, тем больше он нервничал. Из-за высокомерного характера Дин Ханьбая учитель наверняка позже преподаст Шенью урок, а в худшем случае ему придётся выслушать обвинения учителя в отсутствии родительского контроля. Насколько это должно быть обидно? — Ладно, иди в класс, — подтолкнул его Дин Ханьбай. — Я пойду найду твоего учителя. Ханьбай неторопливо прошёл по коридору, постучал в дверь учительской и, получив разрешение, шагнул внутрь. Он окинул взглядом помещение и в первую очередь увидел самого пожилого учителя. Юноша радостно воскликнул: — Учитель Чжоу, почему вы ещё не вышли на пенсию? Дин Ханьбай поболтал и с другими учителями — вместе вспомнили прошлое. Затем он спохватился, вспомнив о цели посещения, подошёл к столу около окна, пододвинул стул и сел, не забыв перед этим протереть поверхность стула из опасения испачкать штаны. — Здравствуйте, учитель Ду, — он пристально посмотрел на собеседника: мужчина средних лет, немного полный, как Дин Хокан. Учитель Ду тоже глядел на него. — Вы брат Цзи Шенью? — Вроде того, — ответил Дин Ханьбай. Учитель Ду нахмурился. — Что это значит? Цзи Шенью нашёл приятеля, чтобы одурачить меня? «Этот учитель очень суровый», — резюмировал про себя Ханьбай. — Дела обстоят так: моя семья взяла Цзи Шенью под свою опеку. Он из Янчжоу, родственников у него нет, а жизнь была полна превратностей. Лицо учителя немного смягчилось. Ханьбай продолжал: — Этот ребёнок живёт у чужих людей, одинокий, несчастный сиротинушка. Устроившийся в углу учитель Чжоу хмыкнул и про себя отругал бывшего ученика за дурное поведение. Дин Ханьбай непринуждённо откинулся на спинку стула, страстно желая закинуть ногу на ногу. Всего парой фраз он представил Цзи Шенью в жалком виде, намереваясь вызвать немного сочувствия у учителя Ду. Но откуда ему было знать, что он столкнулся с человеком, абсолютно чуждым чувства жалости. Учитель смотрел на него и понимал, что его дурачат. В результате отношение учителя Ду не изменилось. — Цзи Шенью в последние дни невнимателен на уроках, а его работоспособность очень низкая. Дин Ханьбай возразил: — Возможно, то, что рассказывают учителя, ему не по вкусу, вы об этом не думали? Учитель Ду очень рассердился и тоже прислонился к спинке стула, скрестив руки. — Это школа. Или вы думали, что занятия — всё равно что блюда из ресторана? — он с трудом сохранял спокойствие в голосе и в выражении лица. — Пусть Цзи Шенью и занял первое место на экзамене, это не значит, что он может ходить на уроки так, как ему захочется. Тем более скоро промежуточные экзамены. С учётом сложившейся ситуации, есть вероятность, что его успеваемость снизится. Дин Ханьбай подготовился к худшему: если успеваемость Шенью упадёт, тогда снова вызовут его старших? Он заранее всё хорошо обдумал. Когда это случится, придётся попросить Цзян Цайвэй прийти в школу. Тётя, безусловно, сможет успокоить учителя. Думая об этом сейчас, он поник. Цзи Шенью так нравится Цзян Цайвэй, так почему же он не попросил её прийти сегодня? Чем больше Дин Ханьбай размышлял, тем сильнее злился. Он перестал обращать внимание на учителя. Учитель Ду постучал по столу и сказал: — Есть ещё более серьёзная проблема. В последние дни Цзи Шенью многократно сбегал с уроков. И если у него дома не было срочных дел, то я бы хотел услышать объяснения. Дин Ханьбай опомнился. — Он из Янчжоу, не местный, а значит, не занимается ничем плохим. Учитель Ду верил в это с трудом. — Вы, как его родственник, не узнавали причину? Просто спустили ему всё с рук? Этот разговор напомнил Дин Ханьбаю, что он действительно не знал, что нравится Цзи Шенью, что он ненавидит и какие секреты у него есть. Если подумать, Дин Ханьбай мало знал и о Дин Эрхе, и о Дин Кейю. Он всегда был таким — совершенно не интересовался делами посторонних. Всё это время учитель много и докучливо поучал. Дин Ханьбай спокойно и внимательно слушал. Хорошее, плохое — неважно, образ Цзи Шенью как ученика постепенно вырисовывался в его сознании. Он опустил глаза, пока учитель не закончил говорить. Дин Ханьбай покинул кабинет и медленно зашагал по коридору. Цзи Шенью занимался, стоя около перил. Он обычно держался в стороне, чтобы избежать конфликтов с одноклассниками, хоть и разрешал другим списывать у него домашние задания, что нарушало дисциплину... Вот о чём думал Дин Ханьбай. Осторожная и предусмотрительная, школьная жизнь Цзи Шенью была любопытна Дин Ханьбаю, он находил её удивительной. Размышляя на ходу, Ханьбай остановился среди спешащих студентов. Вместе с раздавшимся звонком в двух метрах от него из кабинета выбежал Цзи Шенью, и выражение лица у него было такое, будто он потерял ценную вещь. Дин Ханьбай почувствовал себя очень важным и нужным. Обольщался ли он на свой счёт? — Шигэ! — тяжело дыша, Цзи Шенью подбежал и схватил руку Дин Ханьбая. Он хотел узнать, ругал ли его учитель или нет? Его распирало от желания задать множество вопросов, но в окружении стольких назойливых пар глаз всё свелось к одному слову: — Прости. Дин Ханьбай сказал: — Я побеседовал с учителем. Ты больше не будешь сбегать с уроков и начнёшь прилежно их посещать. В своё время он также проходил через подростковый возраст и теперь опасался, что Цзи Шенью будет говорить одно, а делать другое, поэтому перед уходом добавил: — Я периодически буду приходить за тобой, проверять тебя. Цзи Шенью держался за перила и провожал взглядом Дин Ханьбая. Когда силуэт старшего товарища исчез из вида, перила аж нагрелись.

* * *

Вскоре после этого машина остановилась на улице Чуншуй, и Дин Ханьбай временно отвлёкся от мыслей о Цзи Шенью. Он пришёл узнать о фигурке нефритового ребёнка, о которой думал уже давно. Сломанная дверь была заперта, но он был настроен решительно и продолжил ждать, засунув руки в карманы и нахмурив брови. Глубоко задумавшись, Ханьбай рассматривал разбитый фонарь на карнизе. За короткий промежуток времени этот фонарь раскачивался на ветру множество раз. Наконец Чжан Сынянь высунул голову, держа в руках пустой мешок. Дин Ханьбай проанализировал: отсутствие в мешке денег означало, что никаких вещей сегодня продано не было. Эта мысль успокаивала, но Чжан Сынянь тут же снова его встревожил: — После рынка Даймао я прямиком направился в банк и открыл сберегательный счёт. Дин Ханьбай спросил: — Вы не продали ту фигурку нефритового ребёнка? — Я продал её вместе с подставкой для воды в форме лепестка лотоса, — ответил Чжан Сынянь. Дин Ханьбай в крайнем раздражении с грохотом пнул дверь ногой. — Я напрасно прождал полдня! — он был так зол, что ему было всё равно, кто его собеседник — собственный учитель или даже отец. — Прошла всего лишь пара дней, почему вы такой нетерпеливый?! Если вам не хватает денег, скажите мне, я с удовольствием дам вам столько, сколько нужно! Молча взять и продать вещь — где я, вашу мать, должен теперь искать её?! Чжан Сынянь мыл руки, напевая мелодию. Его ничуть не волновали эти упрёки. В тот день он ясно понял: Дин Ханьбаю не понравилась статуэтка нефритового ребёнка, но он очень хотел найти её создателя. Чжан Сынянь поделился: — Мы с Лян Хэчэном ведём борьбу большую часть жизни. Ты хочешь сблизиться с его учеником, чтобы постепенно привлечь его на свою сторону? Дин Ханьбай замолчал и продолжил бродить взад-вперёд по маленькому дворику — с тревогой от потери нефритового ребёнка и раздражением от того, что его цель раскрыли. Поскольку он признал Чжан Сыняня своим учителем, это говорило о решимости сделать что-то в антикварной сфере, которую он любил. — Сейчас уже не ваше время. Больше не нужно таскать сломанную тележку от дома к дому и собирать хлам в качестве прикрытия, — произнёс Дин Ханьбай. — Учитель, мне нравится это ремесло, нравятся эти вещи, но я не могу, как вы, просто сидеть на антикварном рынке и продавать. Чжан Сынянь смотрел на него холодными глазами. — А чего ты хочешь? — Я жадный, — Дин Ханьбай был предельно серьёзен. — Я чересчур жадный. Я продаю и покупаю, поскольку мне это нравится. А ещё из-за денег. Чем у меня их больше, тем больше сокровищ я могу купить. Но сколько бы ни было денег и сколько бы ни существовало сокровищ, рынок — лишь малая часть, и его недостаточно. Мне нравится быть первым. Однажды я непременно захочу стать номером один в этой сфере. Чжан Сынянь сухо кашлянул и молча закурил сигарету. Дин Ханьбай стоял, окутанный табачным дымом. — Раньше антикварных рынков не было, но было много людей. А что будет в будущем? — он преклонил колени перед Чжан Сынянем. — Старик, лавка «Резьба по нефриту» слыла лучшей многие поколения, и если вдруг она уступит свои позиции, для меня это обернётся концом света. Я полагаюсь на свои врождённые способности и упорный труд для достижения высокого положения. Если я не стану номером один в сфере резьбы по нефриту, то умру. Было тихо. Так тихо, что можно даже различить лёгкое потрескивание дымящейся сигареты. Окурок прочертил след в воздухе, и руки Чжан Сыняня опустились вместе с ним, накрыв тыльную часть ладоней Дин Ханьбая. — Его легко найти, он шестипалый, — сказал старик. Голос его был спокоен, и столь же спокойно он пошёл на компромисс. Дин Ханьбай улыбался: — Почему вы друг друга ненавидите? Неужели это он виноват в вашей слепоте?

* * *

Двигатель автомобиля и осенний ветер, как и молодой человек, пришли в движение. Учитель и ученик откровенно, пусть даже с руганью, поговорили друг с другом. Некоторые мысли и секреты были высказаны, а некоторые ещё не открылись. Машина отъехала уже достаточно далеко, а Чжан Сынянь всё ещё в одиночестве праздно сидел во дворике. Он долго напевал мелодию из пьесы, чудесную мелодию, что навеивала ему воспоминания о молодости. Что же касается Дин Ханьбая, то он хорошо знал китайский и помнил сотни стихов, но именно сегодня понял всю прелесть того, чтобы говорить прямо, от сердца. Нельзя отказаться от идеи или мечты, которые долгое время ждали своего часа, особенно в тот самый момент, когда ты уже начал их реализовывать, — точно так же, как невозможно остановить автомобиль, летящий на полной скорости. Вернувшись домой, он обдумывал речь, которую скажет, когда найдёт Лян Хэчэна. Заходящее солнце полыхало золотом, и в это время в гостиной было крайне оживлённо. За столом обнаружилось два пустующих места. Цзи Шенью был занят работой над нефритовой курильницей, поэтому не пришёл. Цзян Цайвэй спросила: — Почему Ханьбай не пришёл ужинать? — Уверена, он поел в кафе перед тем, как вернуться домой, так что незачем о нём переживать, — сказала Цзян Шулиу. Дин Ханьбай меж тем оказался несправедливо обвинён: он ничего не ел и всего лишь отправился в мастерскую поискать кое-какие материалы. Нефритовая курильница была аккуратно разделена на части: крышка, топка, корпус и три ножки. Их поверхность покрывало множество узорчатых линий, и вырезаны все они были по-разному. Цзи Шенью держал ножик, снова и снова тщательно осматривая вещь, проверяя, всё ли сделано как надо. Дин Ханьбай сел рядом. — Вот этот первый шарик с ажурной резьбой плохо закреплён на крышке. Цзи Шенью коснулся кончиками пальцев других шариков. — Здесь тоже будет ажурная резьба, узор в виде облаков. Я хотел выгравировать мелкий рисунок на всех четырёх шариках, — его рука опустилась ниже, — но я ещё пока не закончил гравировать топку... Дин Ханьбай заметил: — Курильница полностью круглая, поэтому лучше сделать резьбу на основании. Цзи Шенью запомнил это. — Внизу я хочу расположить ленточный орнамент, а две ручки... сделать в форме кольца, — говоря так, он наклонился, чтобы потрогать ножки курильницы. Его лицо приблизилось к плечу Дин Ханьбая. Дин Ханьбай приобнял Цзи Шенью, отчего последний почувствовал себя странно. Здесь не буддийский храм*, прикосновения не запрещены, да и Цзи Шенью до жути устал. К собственному удивлению, плечи его расслабились, и он оказался под крылом Дин Ханьбая. Тот крепко держал его, как будто иначе упадёт в ад. * В буддийских храмах нельзя дотрагиваться до других людей. — Шигэ, — произнёс Цзи Шенью, — ажурная резьба такая сложная. Ты можешь научить меня? Дин Ханьбай не сказал ни «да», ни «нет». Он вспомнил тот день, когда Цзи Шенью впервые приехал сюда, а он в тот момент занимался резьбой. Прошло около двух месяцев. Оказывается, прозвище «Цзи Чжэньчжу» звучало в этих стенах уже столько времени. Дин Ханьбай взял у Цзи Шенью ножик и собрался приступить к обработке нефрита. Он обхватил плечо своего шиди, потрепал по волосам, позволяя и дальше опираться на себя, чтобы тот мог немного расслабиться. — Смотри внимательно. И, приобняв младшего, начал обучать. Дин Ханьбай водил ножом по нефриту, а стружка от него падала на колени Цзи Шенью, пальцы которого понемногу сжимались в кулаки. — Понял? — Нет... Дин Ханьбай продолжил вырезать и снова спросил, всё ли понятно. И вновь Цзи Шенью ответил «нет». Казалось, он трусил и одновременно дерзил. Грудь Дин Ханьбая была прижата к плечу младшего, это прикосновение... обжигало. Его дыхание касалось щеки Шенью, и ему хотелось знать, чувствует ли тот точно такой же жар? — Я понял, — внезапно сказал Цзи Шенью. Тут Дин Ханьбай осознал, что щёки его собеседника определённо должны быть очень горячими. «Понял». После этих слов Дин Ханьбай должен был опустить нож, должен был уйти, должен был не оглядываясь отправиться в гостиную, чтобы наполнить пустующий живот. Но он застыл как статуя и лишь продолжал сжимать в руках ножик. Он злился на то, как удобно покрасневший Цзи Шенью сидел в кольце его рук. Если бы тот хоть самую малость протестующе дёрнулся, то Ханьбай немедленно бы его отпустил. Спустя долгое время он наконец протрезвел. И, оттолкнув младшего, перешёл в наступление: — Тебе уже второй десяток идёт, а всё сидишь в объятиях старших. Не стыдно? Цзи Шенью смутился, услышав эти слова, но был не согласен: — Я... не застенчивый. Дин Ханьбай закипел от злости, швырнул нож и ушёл, думая о талантливом ученике Лян Хэчэна. У них с Цзи Шенью одинаковый возраст, но последний не проявлял ни достоинства, ни уважительного отношения, дома вёл себя нагло и лишь любил препираться. Истина познаётся в сравнении, и ему неожиданно пришло на ум одно вульгарное выражение: «Домашние цветы не так ароматны, как полевые»!* * Значение идиомы — жена не так хороша в любовных делах, как любовница. Дин Ханьбай про себя подумал, что должен «рассеять облака и туман» и увидеть истинный облик «полевых цветов». Цзи Шенью необъяснимо вздрогнул и крепко сжал нож. —Заметки от автора— Изначально диалог между Дин Ханьбаем и школьным охранником выглядел так: — Это опять ты? Дин-как-тебя-там-Бай? — Дин Ханьбай. — Что Ханьбай? — Дин Ханьбай! — Дин Хань-что? — Дин Ханьбай!