Бусины из битого нефрита

Цзи Шенью стоял перед всеми: душа в пятках, спина как натянутая струна. Он уставился на ковёр, да и что ещё было делать? Хватит ли ему смелости поднять голову? Учитель, тётушка, её сестра, соученики — их взгляды разбивали его сердце вдребезги. Эти десять секунд длились вечность, хотя противостояние двух войск не было таким уж жестоким. Грудь Дин Яншоу задрожала, обе руки сжались в железные кулаки, а его решительное лицо покраснело и почернело. — Вы двое, — за его тяжёлым дыханием почти не было слышно голоса, — что вы двое делаете?! — Целуемся, — сказал Дин Ханьбай. В момент ответа от сердец его родителей будто заживо оторвали по куску, они истекали кровью. Такие раны не зарубцуются даже через три-пять лет. Ханьбай смотрел на них прямо. Во взгляде Цзян Шулиу плескалась скорбь. Он позвал её: «Мама», и в его голосе чувствовалась вина, зародившаяся уже очень давно. Цзян Шулиу не смогла удержаться на ногах и упала, Цзян Цайвэй и Цзян Тинген успели подхватить её. А кто бы не удивился? Кто не испытал бы шок? У соучеников в этой комнате почти что глаза вылезли из орбит. Дин Ханьбая и Цзи Шенью уволокли в гостиную. За закрытой дверью атмосфера казалась настолько давящей, что было трудно дышать. Дин Кейю впервые видел такое выражение лица у Дин Яншоу и от испуга побежал прятать палку и лестницу. Звякнул колокольчик, Дин Эрхе вернулся к обеду и громко крикнул: — Дядя, я купил запечённого гуся... Дин Кейю подпрыгнул, закрывая ему рот: — Не кричи! Откуда у дяди настроение обедать?! — Он кое-как объяснил причину. В процессе краткого пересказа его лицо покраснело, когда он добрался до ключевого момента: — Мы пошли в маленький двор проверить Цзи Шенью, открыли дверь, а старший брат сжимал его... сжимал его и!.. — Да скажешь ты уже, в конце концов?! — взорвался Дин Эрхе. Дин Кейю едва ли не расплакался и испуганно произнёс: — Целовал! Старший брат целовал в губы Цзи Шенью, в губы! Запечённый гусь шмякнулся на землю, а Дин Эрхе чуть и велосипед не уронил следом. Он был невероятно потрясён, но вдруг кое-что понял: а ведь тут нет ничего удивительного, всё это можно было отследить ещё в Чифэне. Добежав до двери, они как раз смогли рассышать чёткий звук пощёчины. Полжизни владея навыками резьбы и твёрдым слоем толстых мозолей, Дин Яншоу вложил всю свою силу в эту пощёчину. Он ударил сына так, что у того аж голова мотнулась, а на щеке тут же образовался красный след, сквозь который проступили кровавые прожилки. Когда Дин Яншоу замахнулся второй раз, Цзи Шенью бросился вперёд в попытке защитить, не боясь ни боли, ни смерти. Учитель поднял ладонь и прорычал: — Отойди! Неожиданно Цзи Шенью, который обычно вёл себя тихо и замкнуто, не отступил. На его лице читались стыд и страх, но он решительно стоял, загораживая Дин Ханьбая. Он слёзно умолял: — Учитель, тётушка, это я отплатил чёрной неблагодарностью, бейте меня, только меня! Дин Ханьбай был потрясён: он знал, что Цзи Шенью упрямый, но, в конце концов, тому всего лишь семнадцать лет — кто бы осмелился вообразить такую ситуацию? Шагнув вперёд и прикрыв своего партнёра, он схватил Дин Яншоу за запястье и сказал: — Папа, ты обещал мне, что в любой ситуации придёшь только ко мне и не будешь трогать его. К тому же Шенью сын учителя Цзи, ты не можешь бить его... Прежде чем он закончил говорить, его опухшая щека получила ещё одну пощёчину! — Папа, мама, я сказал правду, — в ушах у него зажужжало, словно он вновь был окружён бешеными осами. Юноша сглотнул кровь во рту и почувствовал головокружение. — Если я чего-то не хотел, кто бы смог принудить меня к этому? А если мне это нравится, я точно способен принудить кого-то. Цзи Шенью быстро поднял глаза, когда услышал, что Дин Ханьбай берёт всю вину на себя, и с тревогой произнёс: — Нет! Это не шигэ вынуждал меня, а я, я! — Он встал лицом к членам этой семьи, его смущение достигло предела: — Я соблазнил его! Он мне нравится! Он прокричал это, выдав все секреты своего сердца. Все люди в комнате слышали это, а услышал ли Цзи Фансю? А его мама? Да, пусть и они услышат это! Ему нравится Дин Ханьбай. Раньше он боялся, что люди заметят, но раз уж правда вышла наружу, тогда он не будет прятать голову в панцире. Было ли это попыткой остановить происходящее или же наказанием, но всё внезапно закончилось, когда Цзян Шулиу потеряла сознание. В суматохе Дин Яншоу быстро подошёл, взял жену на руки и понёс в спальню. Дин Ханьбай и Цзи Шенью стояли у кровати, и теперь первого втащили в кабинет, второго же бросили на веранду. Двери и окна в доме были заперты, Дин Яншоу поместил Ханьбая под домашний арест. И если тот посмеет куда-либо выйти, он задушит этого негодного сына! Цзи Шенью стоял у столба на веранде и видел, как Дин Яншоу возвращается в спальню. Он заботился об этих двух родителях каждый раз, когда им нездоровилось, но теперь он больше не имел права входить в их дом. Через пару минут вышел Цзян Тинген. Как только Шенью увидел его, сразу же быстро отвернулся, а затем тайком посмотрел снова. Это было крайне неловко. — Ты сумасшедший! — крикнул Цзян Тинген. Цзи Шенью не отреагировал ни на «сумасшедший», ни на «идиот», ни на «бесчувственного и неблагодарного человека» и даже стерпел, когда его назвали гермафродитом. Медленно подойдя к кабинету, он наклонился к щёлочке, приник к ней и увидел Дин Ханьбая, спокойно сидящего на диване, хмурящегося и о чём-то размышляющего. Шенью отвёл взгляд и не смог сдержаться, чтобы не посмотреть на ласточкино гнездо. Ласточки здесь, сороки в маленьком дворике. Почему быть парой птиц даже труднее, чем взлететь в небо*? Имеется в виду, что для человека любить сложнее, чем физически взлететь. Когда Цзян Цайвэй вышла, то увидела смущённо стоявшего Цзи Шенью — прямо как когда он прибыл сюда впервые. Она приблизилась и хриплым голосом спросила: — Старики в таком гневе. Что вы устроили? Я помогу вам вместе попросить пощады. Признайте ошибку и исправьте её, хорошо? Цзи Шенью широко разинул рот. Ошибка... Он и сам признавал это неправильным, но ничего исправлять не собирался. Цзян Тинген ударил его по плечу: — О чём ты ещё думаешь? Что вы двое можете сделать, кроме этого? — он словно услышал фантастическую сказку. — Моя тётя упала в обморок, у тебя совесть есть? Да если бы не тётя с дядей, ты бы до сих пор питался святым духом в Янчжоу! Человек в кабинете отчётливо услышал эти слова и яростно пнул дверь, издав громкий шум. Цзян Тинген испугался и закрыл рот, с обидой и гневом таращась на Цзи Шенью. Цзян Цайвэй ненадолго оттащила Шенью в сторону. Она заговорила, всхлипывая: — Скажи мне, ведь вы двое просто немного запутались и лишь развлекались, да? Цзи Шенью не смел поднять глаза, но уверенно покачал головой в отрицании. Цзян Цайвэй снова спросила: — Может быть, Ханьбай принудил тебя? Тогда сейчас мы примем решение: ты пойдёшь и расстанешься с ним, хорошо? Цзи Шенью по-прежнему покачал головой. Ему было невыносимо произносить слова, от которых щемило сердце, но и идти на компромисс против своей воли он тоже не мог. Цзян Цайвэй разрыдалась и дрожала, словно молодая ива в это время года. Он отошёл, дошагал до спальни и увидел, как Дин Яншоу сидит у кровати и поит Цзян Шулиу. Они физически и эмоционально вымотали этих любящих супругов. Его отправили обратно в маленький двор, и теперь он сидел на крыльце в ожидании приговора. Если их разлучат, что им тогда делать? А если в нём не признают ученика, опять-таки что тогда делать? Ворота дома семьи Дин были плотно закрыты, будто из опасения, что эти «семейные дрязги» получат огласку и уничтожат всю репутацию многих поколений родственников. Дин Ханьбай был заперт в кабинете и слушал шум, издаваемый по соседству, а затем уловил горестный плач Цзян Шулиу. Он и так ворочался, а диван заставлял его крутиться с боку на бок снова и снова. Пребывая в таком состоянии, вся семья весь день ничего не ела. Солнце уже садилось, а в переднем дворе не раздавалось ни звука. Ночью на подоконник запрыгнула тень, которая оказалась котом, а после за дверью появился силуэт, похожий на недвижимую дымку. Это Цзи Шенью бесшумно подкрался, прижался к дверной щели, заглянул внутрь и тихим голосом позвал: «Шигэ». Дин Ханьбай включил свет и наклонился к щели, чтобы ответить: — Тс-с, родители наверняка слишком обеспокоены, чтобы заснуть. Как только он договорил, в щёлку была просунута записка, в которой были слова: «Твоё лицо болит? Оно всё ещё кровоточит?» Они общались, используя записки, не издавая ни звука: умоляя, заботясь и прося о помощи. Они писали так много, постоянно передавая бумагу друг другу. В итоге Дин Ханьбай написал: «Ты не жалеешь об этом, верно?» Записка, казалось, была покрыта шипами, отчего всё тело Цзи Шенью пронзила боль. Он вытащил из кармана новую бумажку, набросал ответ, сложил, наполовину запихнул и... остановился. А затем, обдумав, поспешил вынуть обратно. Дин Ханьбай спросил: — Что такое? Отдай мне! Цзи Шенью не отдал и не ответил, сжимая записку. Дин Ханьбай заволновался: — Цзи Шенью! Ты боишься? Сожалеешь?! Тень за дверью внезапно стала растворяться. Не говоря ни слова, тот ушёл. Так всё же это было молчаливое согласие или побег? Шенью постепенно удалялся прочь. Он подумал: что, если Дин Ханьбай изменит свои чувства, что, если снова захочет стать почтительным сыном? Тогда их отношения вернутся к тому, с чего начинались, и неизвестно, что будет... Поэтому сейчас он не может дать обещание, а когда придёт время, не будет впутываться. Дин Ханьбай уже подарил ему отражение луны в чашке, так что пусть всё это считается миражом. Так прошло три дня. За эти дни Дин Ханьбай ни разу не выпил ни капли воды, не съел ни зёрнышка риса. У него болели глаза и потрескались губы, он так и не признал свою ошибку и не сдался, лёжа на диване. На четвёртый день рано утром Цзи Шенью не выдержал, опустился на колени перед родительской спальней и попросил Дин Яншоу смиловаться. Дин Яншоу прогонял его, но он не вымолвил в ответ ни слова и опустил голову, как если бы преклонил колени на веки вечные. — Разве недостаточно того, что вы совершили бесстыдные поступки? Так ещё угрожаете мне?! — ругался Дин Яншоу. Цзи Шенью нервничал, он хотел зайти в кабинет, обменять себя на Дин Ханьбая. — Ты усвоил урок или нет? Он отребье, которое не изменить и не исправить. А ты? Сколько времени тебе понадобится, чтобы признать свою ошибку? — Он был знаком с Цзи Фансю полжизни и взял на себя заботу о воспитании Шенью. Всё время горячо заботился о нём, а сейчас неожиданно получил нож в спину. Его родной сын и приёмный встречаются друг с другом — безумие! Об отношениях между мужчинами он слышал только в сплетнях после трапезы, а теперь, впервые за свои полвека, и увидел! Дин Яншоу открыл кабинет, взял метёлку из перьев и наконец решил применить семейные традиции. Он махал палкой так, будто избивал врага. Дин Ханьбай крепко сжал губы и лишь тихо стонал. Появились кровоподтёки, капли крови просачивались сквозь его белую рубашку. Он перекатился с дивана на ковёр, свернулся калачиком и защищался из последних сил. Прежде чем Шенью успел рвануться к учителю, его крепко схватили Цзян Тинген и Дин Кейю. Дин Яншоу сказал: — Хочешь стоять на коленях — стой. За каждую минуту, проведённую тобой на коленях, я буду бить его двадцать раз. Сейчас у него уже разорвана кожа. Ты решаешь, переломать ему кости или нет. Цзян Тинген тревожно произнёс: — Вставай, пойдём! Хочешь, чтобы моего старшего брата забили до смерти?! Дин Кейю не стал даже уговаривать его и сразу потащил Цзи Шенью наружу. Шенью беспомощно наблюдал, как Дин Ханьбай истекает кровью, и ощущал себя загнанным в угол. Он вырвался, помчался, как сумасшедший, обратно в маленький двор на поиски аптечки, собрал пакет и сунул его Цзян Тингену. У него дрожали губы: — Это для дезинфекции, а это — чтобы остановить кровотечение! Вот болеутоляющее... пусть примет одну таблетку, и боль уйдёт. Надо аккуратно забинтовать и немного подуть. И дай ему воды, много воды! Дин Кейю выхватил всё это: — Вы не Волопас и Ткачиха*, а дядя не богиня Сиванму. Так, может, вам пора перестать быть похожими на супругов, которых бьют палкой? — выкрикнув это, он стал чувствовать себя ещё более неловко. — В тот день мы застали вас, когда вы резвились, и казалось, что старший брат дразнил тебя... Ты действительно добровольно согласился на это? Звёзды, находящиеся к западу и востоку от Небесной реки — Млечного Пути. По легенде, Небесный владыка за усердие разрешил Ткачихе выйти замуж за Волопаса, жившего на западном берегу реки. Выйдя замуж, та перестала ткать, и в наказание Владыка возвратил её на восточный берег, разрешив встречаться с мужем лишь раз в год ― 7-го числа 7-го месяца. У Цзи Шенью разыгралась паранойя: — Ты собираешься доложить обо всём учителю? — так или иначе, стыдиться ни к чему, и он настойчиво проговорил: — Пожалуйста, послушай внимательно. Я внебрачный ребёнок. Самое лучшее, что я могу делать, это хитростью заводить шашни с другим человеком, и к тому же мне нравятся мужчины, поэтому я доставил неприятности шигэ. — Да о чём ты говоришь?! Почему бы тебе не расстаться с ним немедленно, если ты готов брать на себя ответственность?! Цзи Шенью повернулся и направился обратно, в комнату. Он и сам не знал, что сказать, но, когда метёлка из перьев ударила по телу Дин Ханьбая, ему было так больно, словно его внутренние органы перемешались. Палкой больше не орудовали. Она в несколько слоёв была обмотана железной проволокой, и Дин Ханьбай был на последнем издыхании. — Выродок, я на самом деле хотел убить тебя и покончить с тобой, — Дин Яншоу вышел из комнаты, пошатнув своё здоровье от волнения. Дин Ханьбай приподнял ресницы, в глазах у него потемнело, и он потерял сознание. Когда он пришёл в себя, то снова лежал на диване, намазанный лекарством. Цзян Тинген устроился рядом и смотрел на него, тихонько всхлипывая. Ханьбай с трудом поднял руку, вытер его слёзы, похлопал по плечу и еле слышно спросил: — Что с Шенью? — Прогнали, прямо сейчас собирается на поезд до Янчжоу! — сердито ответил Цзян Тинген. Пока они разговаривали, с восточного двора пришли два брата: один нёс тарелку с обедом, а другой одежду. Дин Эрхе поддержал Дин Ханьбая, а Дин Кейю протиснулся с супом мимо Цзян Тингена, чтобы покормить. Морские гребешки были нарезаны тонкими кусочками, словно из опасения, что при жевании можно устать, каждый ингредиент был мягким и нежным, а ещё на блюде лежали финики и фасоль. Дин Ханьбай ел с неопределённым выражением лица. Внезапно на зубах что-то хрустнуло: в очередной тарелке была спрятана конфетка. — Тётя полдня готовила, ешь побольше, — сказал Дин Кейю. Дин Ханьбай взревел: — Чёрт, да здесь всё шито белыми нитками! Думаете, я не распознаю руку Цзи Шенью?! Цзян Тинген снова заплакал: Будда, Иисус, Гуаньшиинь*, простите, председатель Мао**, простите, все поколения предков. Слёзы брызнули в тарелку с супом. Закончив есть, Дин Ханьбай переоделся, пошатываясь, сел прямо и посмотрел на этих троих. Богиня милосердия в китайской мифологии. ** Мао Цзэдун — первый председатель компартии Китая, основатель Китайской Народной Республики. Заходящее солнце было похоже на кровь. Неожиданно он не знал, что сказать. До сих пор молчавший Дин Эрхе сейчас решил высказаться: — После того как избил тебя, дядя оставил дверь открытой, чтобы мы позаботились о тебе. Думаю, через пару дней он сможет успокоиться. Дин Ханьбай опустил глаза: неужели можно так легко добиться компромисса с родителями, просто вытерпев побои? Он даже не мечтал об этом. Но он уже давно предвидел наихудший исход — и когда вынуждал Цзи Шенью сойтись с ним, и когда в тот день на утренней зарядке упрашивал Дин Яншоу... а ещё когда спустил с крыши Цзи Шенью. Он не паниковал и не боялся, ни на мгновение не потеряв рассудок. Дин Ханьбай никому из домочадцев не рассказывал, что перепродаёт антиквариат, считая, что, чем позже сообщить, тем лучше, так как торговый центр антиквариата ещё не открыт, даже не сделано никакого проекта. Но этот инцидент — другое. Он, по сравнению с другими делами, куда серьёзнее, поэтому теперь чем раньше узнают, тем лучше. Он и Цзи Шенью могли бы хранить это в секрете в течение пяти или десяти лет, но родители к тому времени уже состарятся, разве смогут они тогда это вынести? Пожалуй, даже внутрисемейное наказание не сумеют осуществить. В тот день сороки сидели на верхушке дерева, кот запрыгнул на окно... как же он мог не заметить торопливые шаги? Это потрясающее столкновение довело эмоции до пика. Тогда их двоих избивали и терзали, так что им оставалось только отступить. Дин Ханьбай был готов ко всему и лишь хотел знать, сожалеет ли Цзи Шенью. После некоторого времени молчания он прошептал: — Эрхе, ты и дядя всегда отвечали за вторую лавку «Резьба по нефриту». Если позже возникнет много работы в первой и третьей лавках, вам придётся им помогать, — не дожидаясь ответа, Ханьбай дал распоряжение и Дин Кейю: — Вечером сбегай на улицу Чуншуй, помоги мне: нужно найти слепого старика. Будь вежлив, приди не с пустыми руками. Немного распорядившись таким образом, Дин Ханьбай сделал паузу. Раны снова стали кровоточить. — Расходитесь. Тинген, завари мне чашку чая. Когда чай был подан, в комнате остались лишь они двое. — Тинген, хоть ты и бранил его, но у тебя с Цзи Шенью самые близкие отношения. К тому же делать ювелирные украшения для третьей лавки побудил тебя именно он. Даже если сейчас ты относишься к нему по-другому, ты не можешь быть неблагодарным. Цзян Тинген до смерти запутался. — Он уговаривал меня до мозолей на языке, что я мог поделать? А ведь уговаривать их расстаться — это всё равно что заставлять бросить всё, полностью перечеркнуть любые отношения. Дин Ханьбай выругался и, отставив чай, уставился на потемневший ковёр с пятнами крови: — Если он мало ест, засунь еду ему в рот; если на нём мало одежды, накинь её на него; если он волнуется обо мне, наплети какие-нибудь приятные слова; а если он колеблется, то... то... — То что? — Цзян Тинген снова расплакался. — То скажи от моего имени, что незачем колебаться и сожалеть. Будь ты учителем на один день — станешь отцом на всю жизнь, а проведя со мной одну брачную ночь — станешь моей женой на всю жизнь. Эти слова нельзя считать сильными, но он произнёс их так, будто сжимал зубы до хруста и сглатывал кровь. Стояла глубокая ночь, из трёх дворов только в маленьком горел свет. Цзи Шенью сидел за каменным столом и пил воду, в которой отражалась луна. Прошло уже пять дней, как их раскрыли, разлучили и посадили под домашний арест. Сегодня снова применяли домашнее наказание. Дошли ли до крайности? И какой будет результат? Дин Ханьбай никогда с ним не расстанется, так неужели он будет заточён в кабинете на всю оставшуюся жизнь? Он встал, вернулся в свою комнату, раскрыл чемодан и сложил в него кое-какую одежду. Внезапно Цзян Тинген ворвался к нему, несмотря на ночь, и сильно удивился: — Ты что делаешь? Старший брат на последнем издыхании и всё ещё переживает о тебе, а ты собираешься его бросить?! Цзи Шенью присел на корточки. Дин Ханьбай не бросит его, и он тоже не оставит его, но ведь Дин Ханьбай не мог оставаться запертым в кабинете вечно. Закладку для книг и подвеску с янтарём он положил на полку и сказал: — Мы точно не сможем продолжить жить вместе, поэтому я переезжаю. Он не мог спать. Убрался в северной и южной комнатах, полил каждую травинку и деревце. Цзян Тинген, словно хвостик, ходил за ним следом и всё так же твердил одно и то же. В итоге и птицы, и деревья замолчали, а собеседник выдохся: — Ну и ладно. Шигэ сказал, что, проведя одну ночь... проведя с ним одну брачную ночь, ты останешься его женой на всю жизнь. Цзи Шенью остолбенел. Он представил, с каким выражением лица Дин Ханьбай говорил эти слова, и из его глаз полились слёзы. И всё же он медленно улыбнулся. Было ещё рано, лотки с завтраками на улице Шаэр даже не открылись, но Дин Ханьбай поднялся и вышел из кабинета. Он умылся и почистил зубы под водопроводным краном во дворе, покормил рыб и подмёл дворы, выполняя каждодневные обязанности Дин Яншоу. Затем он встал посреди двора — молча и с высоко поднятой головой. После восхода солнца посветлело. Дин Яншоу и Цзян Шулиу встали, за ними последовал Цзян Тинген, и из восточного двора один за другим пришла вся семья дяди. Все собрались у входа в гостиную: злые, обеспокоенные, ненавидящие... с разным настроением. Дин Яншоу сказал: — Я ещё не звал тебя, но ты сам пришёл первым. Палкой можно получить образцового сына, метёлкой из перьев — избить. Но ими невозможно усмирить негодника Дин Ханьбая. Возможно, он приспособился к боли, а может быть, его довели до предела и тем раскрыли его потенциал. Он стоял, полный энергии и с видом абсолютного бесстрашия. Когда подошёл Цзи Шенью, они оба встали вместе. И неважно, что это было, нахальство или рискованность, но они стояли плечом к плечу перед старшим поколением и родственниками семьи. Цзян Шулиу почувствовала в своём сердце безграничную ненависть и спросила их, признают они свою ошибку или нет. — Поскольку все считают это ошибкой, то пусть продолжают считать, но я не могу измениться, — сказал Дин Ханьбай. Дин Яншоу взревел: — Не можешь измениться? Я переломаю твои ноги и запру на всю жизнь. Посмотрим, сможешь ли ты измениться! — затем он нацелился на другого: — Шенью, не имеет значения, принудил он тебя или ты сам научился плохому. Я лишь спрошу, не ты ли говорил, что он тебе нравится? Тогда, если он станет калекой, будет ли он всё ещё тебе нравиться?! Цзи Шенью скорбно сказал: — Будет. Я всю жизнь буду за ним ухаживать, — ему было так стыдно, что хотелось стиснуть зубы, раскрошив их на осколки. Прошло пять дней. И пять дней давления и наказания привели к такому результату. Дин Яншоу был до того зол, что сделал шаг вперёд, его лицо покраснело, а глаза распахнулись. — Один не боится боли, а другой никогда его не оставит. Что за трогательную сцену вы устроили! Вы не знаете ни стыда, ни совести, мне жаль, что семья Дин потеряла свою репутацию! Гневно улыбаясь, он повернулся к Цзян Шулиу, чтобы спросить: — Мы с тобой родили такую скотину, есть ли теперь надобность его оставлять в семье? Услышав это, все мгновенно засуетились: зашумели старший брат, дядя, зять. Дин Хокан и Цзян Цайвэй почти одновременно закричали, прося Дин Ханьбая и Цзи Шенью поскорей признать ошибку и согласиться расстаться. Небо было чистое и ясное, и под этим небом Дин Ханьбай сказал: — У меня первого дрогнуло сердце, и ему я тоже понравился. Должны ли мы расстаться, если уже влюблены друг в друга? Нефритовая подвеска, жемчужные запонки — то и другое считается подарком на помолвку. Живя с ним в одном маленьком дворике, такая скотина, как я, не мог этого вынести и в тот день позволил вам увидеть, как мы целуемся, и даже незаметно войти в комнату для новобрачных. Он торжественно поклялся: — Я буду нести за это ответственность, но, пока я дышу, не смейте думать, что заставили меня склонить голову. Дин Яншоу почти сошёл с ума: — Хорошо, отлично! Мой сын такой храбрый! — он не стал спрашивать Цзян Шулиу и оттолкнул Дин Хокана, тянущего его за руку. — Хочешь получить хорошую трёпку в обмен на согласие семьи? Не такая уж и выгодная сделка! Начиная с сегодняшнего дня ты, Дин Ханьбай, проваливаешь из моего дома! Эти слова были словно гвозди, и все оказались ошеломлены. Цзян Шулиу прижалась к плечу мужа, горько заплакав. Дядя и младшее поколение уговаривали и дёргали друг друга, внося сумятицу. Цзи Шенью колебался. Он не ожидал, что это вызовет раскол между отцом и сыном. Стоит ли он и их отношения... жертвы Дин Ханьбая?! — Папа, мама, — с набухшими венами холодно уточнил Дин Ханьбай: — я вам действительно больше не нужен? — Собирай свои вещи и проваливай из моего дома! — кричал Дин Яншоу. — Двадцать лет! Я и твоя мать вырастили двадцатилетнего бесчувственного и неблагодарного человека! С этого момента тебе запрещается входить в лавки «Резьба по нефриту» и в двери этого дома тоже! Неожиданно Дин Ханьбай громко выкрикнул: — С сегодняшнего дня я покидаю семью Дин и открываю своё собственное дело. Если оно выгорит, буду нагло говорить, что я сын Дин Яншоу. А если нет, подожму хвост и ни за что не опозорю семью Дин. Он не сопротивлялся. Если иного выхода нет, тогда он уйдёт с высоко поднятой головой. Он размышлял о том, как ему теперь жить самостоятельно, без семейного состояния и без родителей. В этот момент Дин Яншоу жёстко произнёс: — Ты проваливаешь, Шенью остаётся. Глаза Ханьбая резко расширились. Он лишь помнил, что Дин Яншоу принципиален, но забыл, что тот был старым волком. Одного отпустил, другого оставил, будучи полон решимости разлучить их. Шенью тем более не ожидал этого, он прикипел взглядом к Дин Яншоу и опустился на колени: — Учитель, позвольте мне уйти с шигэ! Умоляю вас! — Если ты пойдёшь за ним, то я ножом проткну артерию в своей ноге. Пойду к Фансю и признаю перед ним свою ошибку, что научил плохому его хорошего сына! Цзи Шенью в шоке разинул рот. Он не осмелился снова умолять, боясь, что это приведёт к ещё большим проблемам. Стоя на коленях, он мог лишь дрожать. Дин Яншоу тоже дрожал, а Цзян Шулиу от долгих рыданий потеряла сознание. Этот отец полжизни был скромным, но сыном всегда гордился; полжизни был дисциплинированным и прилежным и только последние двадцать лет позволил себе баловать сына, но теперь не может больше потакать его капризам. Дин Яншоу опустил руки, крича изо всех сил и плача: «Выродок! Больше у меня нет сына!» Цзи Шенью больше не мог этого терпеть. Если он всех подвёл, ему придётся отступить. Он встал и потряс Дин Ханьбая: — Шигэ... — дрожащими руками он передал ему записку, это был его запоздалый ответ. Дин Ханьбай принял её и развернул. Там было написано: «Пока ты не сожалеешь, я буду следовать за тобой до конца своей жизни». Хватит, довольно. Он вышел сегодня за дверь, и какой бы ухабистой ни была дорога впереди, его это не волновало. Родители, братья, семейное состояние... ничего из этого ему не нужно! Дин Ханьбай звонко и ясно сказал: — Цзи Шенью, есть много вещей, которые сдерживают меня, но они не могут сравниться с твоим весом в моём сердце. Ты самый важный, поэтому всё остальное не имеет значения. Я заявляю здесь и сейчас: пусть даже в конце концов я впаду в отчаяние, но я никогда не сдамся и не склоню голову. Дин Ханьбай опустился на колени перед родителями, а затем аккуратно встал. В этот момент он всё ещё был в крайнем смятении. Девиз семьи Дин: «Что сказал, то и делай, а то, что делаешь, должно принести плоды». Он добавил: «Лучше быть разбитой яшмой, чем целой черепицей»*. * Аналог поговорок «Лучше умереть стоя, чем жить на коленях», «Лучше умереть героем, чем жить рабом», «Лучше быть мёртвым львом, чем живой собакой», означающий, что ни в каких ситуациях человек не должен терять собственное достоинство.