Бусины из битого нефрита

Ветхого двухкомнатного дома Чжан Сыняня было недостаточно для проживания. А даже если бы и было, он не желал жить вместе с учеником и его супругом. Однажды став учителем, навсегда останешься отцом. Но с какой стати про него забывают, а он должен уступать кровать и лицезреть эту любовь-морковь? К счастью, жильё Лян Хэчэна пустовало, его не продали. Цзи Шенью и Дин Ханьбай на какое-то время отправились жить в переулок Мяоань. Они несколько месяцев не приходили сюда, к тому же начались сильные весенние ветра, поэтому весь двор оказался настолько грязным, что невозможно было стоять. Но они двое больше не были любимцами родителей, так что в этой трудной ситуации им пришлось потерпеть. Цзи Шенью разрезал тряпку на три части и протёр открытые поверхности. Дин Ханьбай отвечал за полы: подмёл, вымыл. Он оказался до того энергичен, что сломал две швабры. Парни были заняты до самого вечера. В результате везде стало так чисто, что дом казался совершенно новым. Они расставили свои вещи. Жильё выглядело довольно неплохо. Дин Ханьбай стоял во дворе, около окна, а Цзи Шенью — в комнате. Каждый мыл одну сторону. Накопившийся слой грязи на стёклах был похож на свиной жир. Им пришлось попотеть, чтобы дочиста убрать это. Открыв окно, двое юношей одновременно залезли на подоконник. Их лица так сблизились, что можно было отчётливо рассмотреть каждую чёрточку — от кончиков бровей до уголков глаз. Цзи Шенью не находил слов: — У растений в горшках есть ростки. Дин Ханьбай произнёс: «Мгм», добавив: — Сейчас здесь нет роз, но в будущем будут. Цзи Шенью не сдержался, протянул руку и гладким кончиком пальца прикоснулся к надбровью Дин Ханьбая. Оно было твёрдым и очень высоким. Он дотронулся до щёк, ткнул их, пытаясь образовать ямочки. Дин Ханьбай позволил ему играться с собой, и ему было всё равно, что пальцы грязные. Он улыбнулся и придвинул лицо ближе. Они сидели так заманчиво близко, что Цзи Шенью поцеловал его. Ночью они спали, сплетясь в объятиях: один обнимал, другой на него опирался, словно оба нуждались лишь друг в друге, а больше ничто не имело значения. Однако реальность жестока. Не прошло и часа, как по переулку прошёл возвращавшийся домой пьяный мужчина, протяжно распевая песню «Шанхайская набережная». Дин Ханьбай проснулся из-за этого. Из-за своего вспыльчивого характера он не смог стерпеть, надел тапочки и открыл окно. Тот пьяница как раз выводил громкие рулады за их дверью. — Хватить глотку драть! Хочешь петь — поезжай в Шанхай и там пой! В переулке наступила тишина: вероятно, пьяница замер в прострации. Но затем сменил мотив и под звуки песни «Ветка сливы» отправился дальше. Дин Ханьбай вернулся в постель. Цзи Шенью, лишившись его объятий, перевернулся и эмоционально, с нотками недовольства и обиды, что-то бурчал, даже во сне ведя себя кокетливо. Младший растерянно открыл глаза, позабыв, где он спал, и с горечью произнёс: — Сегодня кровать действительно жёсткая. Дин Ханьбай прыснул со смеху, лёг рядом с ним, и оба уставились в чёрную пустоту. — Не только кровать жёсткая, но и кожа на диване вытерлась. Не знаю, на каком блошином рынке он был куплен. — И телевизора нет. Шигэ, я хочу смотреть телевизор. — Шкаф такой маленький, туда даже все мои рубашки не положить. — И трубы в ванной текут... — Термос тоже тепло не держит... Они говорили всё более и более увлечённо, аж дремота прошла. Спустя время юноши повернулись лицом друг к другу, и внезапно каждый осознал, что в этом ветхом месте рядом находится самый дорогой для него человек, отчего оба стали счастливее. Подумав об этом, они снова обнялись и, довольные, уснули. И вот Дин Ханьбай с Цзи Шенью начали жить непринуждённой жизнью небольшой семьи. Как обычная молодая пара, рано утром они отправлялись на работу. Бывали у печи для обжига фарфора, на антикварных рынках и даже в других городах и провинциях, возвращаясь домой поздно вечером. Они колесили на микроавтобусе, брали с собой булочки с бараниной или с овощами, а решив раскошелиться, заказывали на вынос жареные куриные крылышки в кафе «Погоня за Фениксом». Если бы они продемонстрировали свой капитал, то определённо были бы самыми богатыми в переулке. Но для открытия торгового центра антиквариата им оставалось лишь день и ночь трудиться, чтобы заработать денег. Вечер был туманным и пасмурным. Цзи Шенью открыл окно, чтобы высушить вазу, повернулся и увидел, как Дин Ханьбай достаёт стеклорез. Прошло много времени с тех пор, как он что-либо делал, но запускать навыки было нельзя, поэтому Дин Ханьбай начал работать над куском материала. После тяжёлого трудового дня стеклорез в его руках двигался так плавно, словно Дин Ханьбай и не устал. Постепенно обрела форму небольшая подвеска, с обеих сторон украшенная орнаментом из переплетающихся ветвей и листьев. Изделие было выполнено так искусно, что даже жилки на листочках просматривались чётко. Цзи Шенью, стоя рядом, аккуратно продел верёвочку сквозь кулон и без разговоров завязал узел. — Надо найти турмалин и добавить турмалиновые бусины, — велел Дин Ханьбай. Цзи Шенью принялся спешно искать. Он перевернул все ящики и сундуки, нашёл бусины и нанизал на верёвочку. Они выключили старый станок. Работа этим вечером прошла не напрасно. — Завтра отнеси это в лавку «Резьба по нефриту», в первый магазин, — сказал Дин Ханьбай. — Пусть старик Дин посмотрит. Его самого не приняли, но эту вещь нужно было показать, чтобы дать понять отцу, что сын не забыл свои корни и его мастерство не ухудшилось. Включив перед сном маленькую лампу, Дин Ханьбай лежал на кровати и держал в руках книгу, а Цзи Шенью лежал рядом, на его груди. Это была та самая книга «Как реки и горы», которая однажды оказалась почти разорвана. Посмотрев какое-то время на описание фигурок нефритовых быков разных эпох, Цзи Шенью заскучал и покрепче обнял Дин Ханьбая. Над его головой послышался смех, и Дин Ханьбай спросил: — Почему ты так ластишься? — Потому что ты мне нравишься, — ответил Цзи Шенью. Он был настолько честен, что, несмотря на возможность уйти от ответа, решил сделать искреннее признание. Дин Ханьбай отбросил книгу, крепко обнял младшего и вдохнул аромат его волос. Шенью неожиданно пожаловался: — В тот день, когда перетаскивали материалы, Дин Эрхе издевался надо мной. — А остальные? — Дин Кейю, когда следил за мной, всегда выглядел скучающим. — Тинген, должно быть, тоже обзывал тебя. — Цзян Тинген назвал меня... невесткой, — сказав это, Цзи Шенью рассмеялся, но был слишком смущён, чтобы поднять голову. Дин Ханьбай неожиданно поднял его и опрокинул. Шенью, почувствовав оголившейся задницей холод, быстро напомнил: — Эта кровать не выдержит раскачивания! Дин Ханьбай отмёл любые возражения: — Если сломается, я её починю. Будь послушным и позволь мне развлечься с тобой. Внезапно Цзи Шенью использовал отвлекающий манёвр, нырнул под одеяло, дополз до края кровати и высунулся с другой стороны, уклоняясь от этого зверя. Он огляделся вокруг и решил, что лучше умрёт, чем подчинится. Это же дом Лян Хэчэна: что, если тот ещё не переродился для следующей жизни? Его душа ведь может вернуться сюда, чтобы проверить дом? Едва услышав подобное суеверие, Дин Ханьбай выругался и, больше не обращая ни на что внимания, с силой потянул Шенью на себя, а в следующий миг уже забавлялся с ним, чтобы заставить того отвечать честно. — Чжэньчжу... — позвал Дин Ханьбай требовательно, — ты когда-нибудь хотел этого, пока меня не было? Цзи Шенью отказывался отвечать. Поджав губы, он что-то нечленораздельно промычал и осторожно взглянул сквозь полуприкрытые ресницы. Он обнял Дин Ханьбая за шею, приблизился и потёрся о него грудью. В конце концов младший не вытерпел: — Хотел, — Цзи Шенью едва не укусил Дин Ханьбая за ухо. * * * Ночь сменилась утром. Цзи Шенью открыл глаза и почувствовал какой-то аромат: это были только что пожаренные палочки из теста. Дин Ханьбай рано утром сходил в переулок, чтобы их купить. По наблюдениям Шенью, если прошлым вечером его «жестоко мучили», то на следующий день энергия Дин Ханьбая расцветала до небес. Он досыта поел и направился в лавку «Резьба по нефриту». Не видя его какое-то время, теперь сотрудники смотрели на него немного странно. Чуть позже явился Цзян Тинген, Шенью вручил ему подвеску и заодно передал несколько поручений. Цзян Тинген отправился в первую лавку, чтобы отчитаться, а закончив, пошёл вместе с Дин Яншоу на занятие. Вернулся он в третью лавку уже после обеда. Они вдвоём расположились за стойкой, и Цзи Шенью спросил: — Учитель говорил что-нибудь? Дин Яншоу ничего не сказал, взглянув на мастерство Дин Ханьбая. Он не взял изделие, однако в одиночестве поднялся наверх и пробыл там очень долгое время. Закончив рассказывать, Цзян Тинген вздохнул и добавил: — Дядя и тётя хотят распродать все три двора. Сейчас в доме остались лишь они и тётушка. Что старшая, что младшая грустят. Глаза Цзи Шенью обожгло, и он поспешил продолжить расспросы: — А куда же тогда собираются переехать учитель и тётя? — Ещё не решили. Маленький двор обветшал, жить в квартире им непривычно. Впрочем, на вилле тоже есть двор... но это очень дорого, дядя ещё думает. Чем дольше они говорили, тем большую вину чувствовал Цзи Шенью. Он подошёл было зажать Цзян Тингену рот, но внезапно наткнулся на взгляд сотрудника, который тут же резко отвернулся. Шенью остолбенел и спросил: — Почему мне кажется, что они немного странные? Цзян Тинген прошептал: — Все знают о тебе и моём старшем брате. Цзи Шенью вытаращил глаза: — Что?! Ранее поднялась большая шумиха: все в отрасли узнали, что Дин Ханьбай открыл своё дело, ещё и шиди с собой прихватил. В тот день, когда Дин Эрхе попросил сотрудников перенести материалы, он много говорил — не стоило ожидать, что никто ничего не услышит. Секреты владельца лавок были такими манящими и захватывающими — кто бы смог удержаться, чтобы не растрепать их другим? И у стен есть уши, поэтому молва быстро распространилась, а разговоры об отношениях Дин Ханьбая и Цзи Шенью уже давно переходили из уст в уста. Было много версий: кто-то говорил, что Цзи Шенью соблазнил Дин Ханьбая, кто-то — что Дин Ханьбай принудил Цзи Шенью, а кто-то — что двое юношей прибегли к хитрости, чтобы заполучить взаимную любовь. Некоторые люди не верили в это, но Шенью с Ханьбаем приходили и уходили вместе, и это заставляло людей немного колебаться. Когда через какое-то время ни Дин Ханьбай не женится, ни Цзи Шенью не заведёт семью, да ещё и будут проводить каждый день вместе — вероятно, все в отрасли в это поверят. Услышав такие слова, Цзи Шенью вспыхнул и будто окаменел. Он не мог справиться со своим состоянием до самого закрытия. Все, как обычно, закончили работать, и Цзи Шенью кинулся спасаться бегством, словно разыскиваемый преступник. Когда он влез в машину, то поднял голову, и — боже правый! — все сотрудники стояли и дружно махали руками, передавая привет Дин Ханьбаю. Дин Ханьбай махал им в ответ — то одной, то другой рукой, с видом руководителя крупной организации. Цзи Шенью так нервничал, что хлопнул по бедру и закричал: — Поторопись! Чего ты медлишь, большая черепаха?! Дин Ханьбай ничего не понимал, всю дорогу он в замешательстве вёл машину и только в конце пути наконец понял причину. Он не тревожился и не смущался, а наоборот — засветился от счастья и, как тот пьяница, принялся напевать. Весь день Цзи Шенью было жарко. Теперь же он принял душ, полив себя холодной водой из протекающих труб, и, наконец, всё стало нормально. С полотенцем на голове, он сидел в объятиях Дин Ханьбая. Старший вытирал его волосы, а он рассказывал ему о том, что Дин Яншоу хочет продать дом. Дин Ханьбай почти не думал об этом. Он собирался поменять дом на виллу, разобравшись с делами, но, закончив вытирать волосы младшего, вспомнил, что не сможет стать хозяином того дома. Цзи Шенью правда понимал его и потому сказал: — Да, ты не сможешь стать главой дома, но можешь помочь советом учителю. Для учителя всё это будет дорого. Мы можем тайно добавить ему немного денег, чтобы он не переживал. Сказано — сделано. На следующий день рано утром Дин Ханьбай отправился домой к Цзян Тингену и его отцу. Дядя обожал племянника, поэтому Ханьбай искал Цзян Сюньчжу, чтобы тот помог ему. Сначала тот ругал его, обвиняя в непокорности, затем отчитывал за своевольное поведение и вместе с тем переживал, что племянник похудел, стал неухоженным, пенял ему, что плохо ест. С самого утра дядя и тётя хлопотали над приготовлением блюд. Дин Ханьбай же явился не для того, чтобы просить о помощи или просто прибраться на кухне. Цзян Тинген был ещё лучше: всюду ходил хвостиком и более двадцати раз сказал, что скучает по нему. Дин Ханьбай, поедая королевские креветки, обозначил цель своего прихода коротко и ясно: — Дядя, у меня с собой сберкнижка. Ты, как чиновник, имеешь много связей. Скажи моему папе, что на основании должности ты можешь получить льготу. А я оплачу часть стоимости. Цзян Сюньчжу открыл сберкнижку и удивился: — Откуда у тебя столько денег? — он закрыл её и вернул обратно. — Мы с моей женой обо всём договорились. Мы внесём часть денег, а Цайвэй последует за твоей семьёй. Мы будем оплачивать её содержание, и, раз уж ты там не живёшь, позволь в будущем Тингену подольше оставаться там, учти его расходы на еду. Обдумав это, Дин Ханьбай сказал: — Сберкнижка останется у вас, тратьте эти средства. Можете пользоваться ею столько, сколько захотите. В будущем, если что-то случится с моими родителями, пусть Тинген поможет им. Он с самого детства любил распоряжаться, не терпел, когда ему возражали и не было другого выбора, кроме как прийти к консенсусу. Но, выйдя из дома, Дин Ханьбай стал волноваться, как только героический дух поутих. С самого начала он, не щадя себя, зарабатывал деньги, однако того, что осталось теперь, было совершенно недостаточно. Дин Ханьбай помчался к печи для обжига фарфора, подсчитал все имеющиеся оборотные средства, чем заставил работников думать, что стряслась какая-то беда. В узком помещении четыре человека провели собрание по сбору денег. Цзи Шенью пришёл как был, прямо в фартуке и перчатках. Дин Ханьбай приблизился к нему, обмахнул и вытер лицо. Этот большой босс флиртовал с ним, в итоге остальные не могли понять, действительно ли ситуация критическая или нет. — У меня есть некоторые сбережения, я отдам их тебе, — произнёс Тун Пэйфань. Услышав это, Фан Хуайцин съязвил: — И работаешь, и деньги даёшь. Будь осторожен, чтобы не понести двойной ущерб, — с привычно безжизненным видом он открыл рот, чтобы остудить ситуацию. — К чему такие сложности? Попросите этого шиди использовать своё мастерство и сделать две пастельные вазы с сетчатой внешней поверхностью, а затем продайте. Разве так не пойдёт? Цзи Шенью услышал это и поднял голову. Фан Хуайцин ранее целенаправленно охотился за чужими деньгами, поэтому легко мог обманом заставить людей потерять свои сбережения. Юноша предупредил его: — Не возвращайтесь к своим старым привычкам. Пока эти двое ссорились, Дин Ханьбай рядом снова проверял счета. Все уже имеющиеся на счёте средства можно потратить в один миг. А предполагаемая сумма, которую нужно добавить для завершения проекта... подсчёты были запутанными, но денег всё равно недоставало. С чувством нарастающей тревоги они вернулись в город и сразу же направились на улицу Чуншуй. Отремонтированные ранее изделия находились у Чжан Сыняня, потому что пока было непонятно, как их продать. Дин Ханьбай и Цзи Шенью выбрались из машины у входа в переулок, неся с собой вино, закуски и кунжутное печенье. Дверь была не заперта, словно их ждали. Войдя в дом, двое юношей мгновенно изменили выражения лиц: перестали грустить и сделали вид, что всё хорошо. Это неписаное правило: учителя нужно почитать и не ввязывать его в свои неприятности. На столе, поверх тканевой скатерти были расставлены вино и закуски. Дин Ханьбай и Чжан Сынянь чокнулись, а Цзи Шенью уплетал за обе щеки, грызя кунжутное печенье с бобовой начинкой. Подняв глаза, он увидел, что на противоположной стороне комнаты стоит ваза с узором «байшоу». Вспомнив о Лян Хэчэне, он, не сдержав чувств, горько вздохнул. Чжан Сынянь глянул на него: — Что такое? Бобовая паста слишком сладкая для тебя? — Вот бы Лян Хэчэн был здесь, — сказал Цзи Шенью. У Чжан Сыняня упало настроение: — Для чего ты упомянул Шестипалого? Давай, иди-иди, поспи в комнате. В его глазах Цзи Шенью по-прежнему был растущим подростком: если поел, следует поспать, а пока спишь, подрастёшь. Когда за столом остались только учитель и его ученик, Чжан Сынянь сменил тему: — Маленький Тигр приходил днём. Сказал, он выяснил, что то здание вот-вот достроится и на него поглядывают... инвесторы. Много. Тебе стоит поторопиться. Маленький Тигр — детское прозвище Чжан Иня, так как он родился в год тигра. Дин Ханьбай кивнул и опустошил рюмку вина. — Помимо таланта и мастерства, была ещё одна причина, по которой я принял тебя в ученики, — поймав взгляд Дин Ханьбая, Чжан Сынянь скрестил руки, вспоминая: — Ты чрезвычайно энергичен, как и я. Твоя энергия точно такая же, как у меня в молодости. Немного помолчав, старик внезапно выругался: — А посмотри, что сейчас! Твою мать, да ты скоро будешь похож на меня нынешнего! Тебя ограбили или ослепили на один глаз? Для кого ты показываешь этот мрачный вид?! Крики разбудили человека в комнате. Цзи Шенью выбежал, но за столом никого не оказалось: Дин Ханьбая уже вытащили во двор. Чжан Сынянь вручил ему лопату, указал на центр двора и велел своему ученику копать. Дин Ханьбай сначала растерялся. Он разломал кирпичи и камни на поверхности, несколько раз копнул, и из-под земли показался какой-то ящик. Молодой человек вытащил его, отряхнул от грязи, а открыв, обнаружил внутри большой ком глины. Цзи Шенью подошёл к ним. Не позволяя стучать по глине, он вытащил из своего рюкзака микстуру и намазал ею ком. Твёрдая глина постепенно стала размякать. Если в ящике находится изделие, то этот метод самый безопасный. Грязь отставала слой за слоем. При свете яркой лампы контуры предмета, что скрывался под нею, понемногу проступали на фоне тёмного неба. Стало отчётливо видно тронутую ржавчиной роспись: узор с изображением морды животного и даже львиные уши... Дин Ханьбай, держа предмет в руках, испуганно посмотрел на Чжан Сыняня. — Продолжай очищать, — приказал старик. Дин Ханьбай соблюдал чрезвычайную осторожность, его грудь ходила ходуном, а сердце готово было выпрыгнуть из горла. Их глазам предстал орнамент, изготовленный в эпоху династии Цин, во времена правления маньчжурского императора Айсиньгьоро Иньчжэня*. Ханьбай держал эту квадратную вазу, больше всего боясь, что она упадёт и разобьётся. Кончики его пальцев были до того напряжены, что дрожали. * 1723–1735 гг. Цзи Шенью стоял рядом. Он не был сообразительным, но понимал достаточно в изготовлении предметов. В этой индустрии есть поговорка: «Один квадрат дороже десяти кругов». Квадратные в сечении изделия были дороже, чем вазы других форм. А тут ещё и нанесённые повсюду трещины — знаменитая «техника сотни осколков»*. * Техника «кракле», когда в глазури на поверхности изделия появляются мелкие и равномерные трещинки. Чжан Сынянь внезапно рассердился: в прошлом его отец ради сохранения этой драгоценности пожертвовал жизнью. И он сам тоже провёл множество ночей в страхе, пряча и защищая её, продолжая неустанно бояться. Он повернулся и вошёл в дом, чувствуя сильную усталость. — Учитель, — позвал его Дин Ханьбай. — Продайте её не меньше чем за один миллион. Цзи Шенью был потрясён: один миллион?! Но ведь тогда это значит... Даже при столь высокой цене изделие по-прежнему будут готовы купить. Теперь все их нынешние проблемы разрешатся легко и просто. Однако Дин Ханьбай посмотрел на спину старика и молча изменил своё решение. Примечание автора: Все цены, упомянутые в этой главе, основаны на официальных расценках и аукционной стоимости коллекций или аналогичных собраний и незначительно корректируются в зависимости от года. Цены указаны в юанях. Продолжение следует...