Бусины из битого нефрита

Со сломанного стола в комнате убрали закуски и вино, расстелили поверх трёхслойную ткань и поставили квадратную вазу. По обе стороны стола сидели Дин Ханьбай и Цзи Шенью. Они пристально разглядывали находку. Им так хотелось взять её в руки, но они боялись, что малейшее прикосновение повредит сокровищу. — Шигэ, эта вещь действительно стоит один миллион? — спросил Цзи Шенью. Астрономическая сумма. Множество людей даже мечтать не смеют накопить миллион за всю свою жизнь. Дин Ханьбай кивнул и достал лупу, чтобы проверить горлышко. Безупречно. Горлышко, короткая шейка и даже ручки с нутром — всё сохранилось идеально. Если подумать, обмазанная грязью ваза не окислилась потому, что была зарыта в землю. И если бы у него не случилось трудностей, то сколько ещё времени она оставалась бы закопана?.. Старик в соседней комнате напевал песню из фильма «Прощай, моя наложница». Дин Ханьбай неспешно вошёл внутрь и внимательно прислушался: это была «Глубокая ночь», и сейчас она действительно соответствовала случаю. Оперевшись на изголовье кровати, Чжан Сынянь закрыл глаза, поднял брови и изящно пропел слова о превратностях жизни. В конце последней строчки его сухие и морщинистые веки уже покраснели. Дин Ханьбай сел на край кровати и спросил: — Учитель, если бы мне не потребовались деньги, то до какого времени Вы собирались прятать эту вазу? — Не знаю. Возможно, ещё десять лет или двадцать — до самой смерти. Чжан Сынянь не боялся умереть, даже самую малость, для него в этом не было ничего страшного. Внезапно он открыл глаза и молча скривил губы в своей неизменной горькой улыбке. Дин Ханьбаю действительно стало грустно: — Старик, это и есть та вещь, которая причиняла тебе страдания, так? Чжан Сынянь кивнул, но затем отрицательно покачал головой, в растерянности глядя в окно. Он был стар, и его голос в полной мере отражал преклонный возраст, а сейчас звучал и вовсе хрипло: — Прежний я был таким же, как ты... таким же, как ты! — он внезапно разволновался, словно боясь, что ученик ему не поверит. Но это было правдой: когда-то он точь-в-точь походил на Дин Ханьбая. Как и отец, он был энтузиастом. Даже лишился глаза ради сохранения нескольких сокровищ. Все его родственники либо умерли, либо сбежали, будучи не в силах пережить позор и унижения. Он жил в страхе, опасаясь повторения этой трагедии в своей жизни, поэтому вечно дрожал от ужаса и неизвестности. Дин Ханьбай шёпотом спросил: — Учитель, что Вы чувствовали, когда велели мне копать землю? Чжан Сынянь выглядел напуганным. — Решимость. В тот критический момент он сделал высокую ставку и в итоге, передав сокровище, изменился сам и осчастливил всех. Причём не просто изменился: если в будущем возникнет какая-то опасность, он примет на себя эту ответственность, и неважно, что он, так или иначе, прожил жалкую жизнь. Услышав это слово, Дин Ханьбай долгое время не мог успокоиться. Он вспомнил, что Цзи Шенью всегда держал за руку Лян Хэчэна, поэтому последовал его примеру и коснулся руки Чжан Сыняня. Старческая ладонь и ладонь с толстыми мозолями — сквозь кожу передавались чувства, которые сложно объяснить. — Учитель, не бойтесь, — успокоил Дин Ханьбай. — Сейчас столько людей занимается бизнесом, многие разбогатели. Не вы ли говорили, что времена изменились? Все драгоценные предметы антиквариата охраняются, никто никогда не сможет силой забрать или разрушить их. Взгляд старика выражал потрясение. Вспоминая прошлое, он плакал, всхлипывая, словно ребёнок. Дин Ханьбаю было невыносимо больно, он погладил седые волосы учителя. Та квадратная ваза могла бы решить все его проблемы, но, встретившись с болью в душе Чжан Сыняня, в этой тёмной ночи он принял другое решение. Старику было больше шестидесяти лет. Закопав вазу, он десятилетиями жил в страхе. Будучи его учеником, Ханьбай не мог думать только о себе. Когда Чжан Сынянь уснул, Дин Ханьбай лёгкой походкой вышел из комнаты и обомлел: Цзи Шенью по-прежнему нёс караул возле стола, в упор глядя на изделие и нисколечко не шевелясь. Он приблизился и постучал по столу. Цзи Шенью вздрогнул, схватился за вазу: — Осторожней! Что будем делать, если она случайно разобьётся?! Дин Ханьбай улыбнулся: — Пойдём домой, я устал. Цзи Шенью ответил со строгим лицом: — Нет, я должен присмотреть за ней. Ты иди в комнату и поспи с учителем Чжаном, а я покараулю. Это поведение было очень смешным. Маленькая задница приклеилась к стулу — даже не сдвинуть, куда там оттащить! Помывшись, Дин Ханьбай принёс таз с водой, отжал полотенце, чтобы умыть Цзи Шенью. Вытерев лицо, он запихнул ему в рот зубную щётку, а тот, чтобы не сдвинуться с места, после чистки зубов проглотил воду. — Ты сейчас настолько сосредоточенно смотришь на вазу, что даже не обращаешь внимания на меня, не так ли? — спросил Дин Ханьбай. Цзи Шенью уставился на ручки вазы: — А ты считаешь, что я ничего не видел в своей жизни? Перед тем как продать это сокровище, нельзя допустить, чтобы с ним что-нибудь случилось, поэтому я должен внимательно присматривать. Что касается тебя, я знаю даже то, сколько родинок на твоём теле, так что не имеет значения, смотрю я на тебя или нет. Это объяснение действительно было обоснованным. Дин Ханьбаю ничего не оставалось, кроме как закрыть входную дверь и окна, а затем вернуться и подхватить Цзи Шенью, применив грубую силу, чтобы уложить его спать. Цзи Шенью махал ногами, неотрывно глядя на вазу, и тут внезапно его задница заболела: старший легонько шлёпнул по ней. — Да ты посмотри на себя, где твой возлюбленный?! — ругал его Дин Ханьбай. Дверь комнаты была закрыта, Цзи Шенью смиренно разложил постель на полу, выключил свет и лёг, но его мысли были заняты другими вещами. Он прошептал: — Шигэ, я обязательно найду хорошего покупателя, богатого. А ещё чтобы ему действительно понравилась ваза. Самого лучшего, красивого и доброго... — Ты ищешь покупателя для вазы или мужа? — возмутился Дин Ханьбай. С кровати послышался храп, и Цзи Шенью спросил: — Шигэ, как нам отблагодарить учителя Чжана? Дин Ханьбай пробормотал что-то ему на ухо. Шенью сперва изумился, но после того, как узнал причину, полностью понял его замысел. Он обнял Дин Ханьбая, отвечая, просунул руку под его одежду и коснулся широкой спины, надавив на поясничный отдел позвоночника, где была маленькая родинка. Стояла глубокая ночь, множество людей спали. Послышались слабые звуки дождя. Цзи Шенью встал, аккуратно пошёл проверить, в порядке ли ваза, и на обратном пути столкнулся с Чжан Сынянем, который пил воду. Поспав ещё два часа, он снова встал, чтобы убедиться, что с вазой по-прежнему всё хорошо. Он снова и снова приходил посмотреть, в очередной раз явившись уже перед самым рассветом. Чжан Сынянь, который ночью вставал сходить в туалет, спросил: — Ученик Шестипалого, ты закончил? Тебе так тяжело делить ложе с моим учеником? Цзи Шенью покраснел. — Я... хотел убедиться, здесь ли ещё изделие. — Я прятал его несколько десятилетий, и оно никуда не делось, так с чего ему сейчас пропадать?! — рассердился Чжан Сынянь. Наступил рассвет. Дин Ханьбай, безмятежно проспав всю ночь, был полон энергии. Он посмотрел на лежащего рядом Цзи Шенью. Выслушав историю Чжан Сыняня, он очень развеселился, а после серьёзно сказал: — Учитель, если эту вазу Вы передадите мне, неважно же, что я с ней сделаю? Чжан Сынянь остолбенел: — Ты её не продашь? Учитель был очень умным. Дин Ханьбай ответил: — Нет. Вы больше всего любите прогуливаться по антикварным рынкам, и скоро я открою торговый центр антиквариата, чтобы вы гуляли там. А ещё Вы любите музеи. Тогда как Вам идея передать это сокровище в музей? Времена теперь другие, нынешняя жизнь сильно изменилась. Ранее бесчисленное количество сокровищ было уничтожено, безвозвратно утеряно. Чжан Сыняню приходилось ценой своей жизни охранять тайну, опасаясь утечки любых, даже маломальских, слухов. Страх укоренился в нём слишком глубоко, и расхлёбывать кашу нужно было тому, кто её заварил. Если эту вазу передать государству, оно признало бы его заслуги, и тогда тьма в сердце Чжан Сыняня исчезнет окончательно. Это сокровище долго пролежало под землёй, не видя света. Чжан Сынянь подумал, что если вазу передать музею, то каждый человек сможет насладиться ею. Он слегка дрожал, недоверчиво спросив: — Действительно можно так поступить? Это правда... не вызовет проблем? Дин Ханьбай кивнул. — Я сделаю это. Я обо всём позабочусь. Опасность по-прежнему остаётся, но и Дин Ханьбай, и Цзи Шенью считали, что непременно стоит разрешить душевную боль Чжан Сыняня. Они продолжили работать, утром сбегали в Управление торгово-промышленной палаты, а в полдень пообедали с руководителем музея. Цзи Шенью не любил общаться с людьми, поэтому его заставляли практиковаться в этом. — Сейчас я занимаюсь бизнесом, и всегда бывают моменты, когда я слишком занят. Если не тебя просить об одолжении, то кого? — резонно заметил Дин Ханьбай. Но Цзи Шенью подумал: ему ведь всего семнадцать, на молодого и неопытного человека нельзя положиться, так будут ли люди доверять ему? Ещё раз взглянул на Дин Ханьбая: этому человеку всего лишь двадцать один, и раз он, Шенью, достоин его, то просто не может сплоховать. Двое возлюбленных уже давно не отдыхали и теперь гуляли по улице. Они купили жареных кузнечиков, выпили газировки. Это было настоящее удовольствие среди трудностей последнего времени. Неожиданно в ресторане европейской кухни «Питер» хорошо одетый швейцар открыл дверь, и вышли парень с девушкой — Цзян Тинген и Шан Миньжу. От Цзян Тингена так и веяло атмосферой сильной любви, что не выразить словами. Он был похож на приникший к ветви майский цветок, застенчивый и смущённый. Что касается Шан Миньжу, то она явно относилась к этому как к приглашению на обед от племянника. Они четверо встретились. Ханьбая с Миньжу нельзя было считать бывшими возлюбленными, хоть родители и думали, что они влюблены с детства. Дин Ханьбай крикнул: «Сестрёнка!» — и украдкой посмотрел, ревнует ли маленький южный варвар. Шан Миньжу пришла в ярость, открыла рот и тут же разразилась нотациями, говоря, что он виноват перед родителями и старшим поколением родственников. — Ты виделась с моими родителями? — спросил Дин Ханьбай. Сегодня Дин Яншоу и Цзян Шулиу переехали, Шан Миньжу пришла им помочь и заодно поздравить с новосельем. А когда хлопоты закончились, Цзян Тинген настоял на том, чтобы выпить кофе. Девушка окинула взглядом Цзи Шенью и вздохнула. Она много училась и работала, разбиралась в различных вопросах, актуальных как для родины, так и для других стран, её можно было считать крайне отзывчивой и толерантной. Но Цзи Шенью всё же слишком молод, а Дин Ханьбай был дрянным человеком, поэтому она и вздохнула. Попрощавшись, «дрянной» и «ещё слишком молодой» были разочарованы, у них пропал интерес к прогулке. Но домой идти не хотелось. Они посмотрели друг на друга и, долго не раздумывая, сели в машину, помчавшись по второму транспортному кольцу на виллу. Въезд в самый дорогой городской жилищный комплекс был закрыт, посторонним входить не разрешалось. Дин Ханьбай и Цзи Шенью прошли вдоль внешней стены, отыскали западную сторону, сосчитали крыши и остановились на пятой. Цзи Шенью предположил: — Номер пять. Так как ты родился пятого мая, учитель и тётушка выбрали бы лишь дом под номером пять. Молчание. Дин Ханьбай не мог придумать, что на это возразить. Он сделал пару шагов назад для разбега и, стоя к лицом к стене, подпрыгнул. Он изо всех сил цеплялся за гребень стены и обшаривал глазами пространство. Что за дерево посажено в саду дома номер пять? Кажется, рядом с ним была клумба с орхидеями. Пока он рассматривал, из виллы вышел пожилой человек, опиравшийся на трость, — Дин Яншоу. — Мой папа вышел! И опять чтобы ухаживать за цветами! — ругался Дин Ханьбай. Цзи Шенью заволновался: — Теперь я, а ты спускайся и покарауль. Дай мне уже взглянуть! Дин Ханьбай не сдвинулся с места. — Моя мама ещё не вышла, подожди пока. Цзи Шенью не соглашался. — Я сейчас стяну с тебя брюки — и пусть все смотрят на твою голую задницу! Ну прямо сварливая бабка. Дин Ханьбай спрыгнул, присел, чтобы Цзи Шенью мог опереться, и поднял его на стену. После полудня здесь никого не было, и, пока он наблюдал, лишь пара человек обернулись посмотреть на них. Некоторые добропорядочные люди ругали их за хулиганство. Дин Ханьбай был прилично одет: рубашка, брюки, швейцарские часы. Но за словом в карман не лез: — Что такое? А если я беден, никогда не видел виллы и не могу оторвать глаз? Или увидел вора, который обчищает дом? Даже охране на это наплевать. Или ты народный дружинник? Пока он ругался снизу, Цзи Шенью внезапно топнул по его спине ногой и взволнованно произнёс: — Тётушка вышла! Шигэ, она одета в ципао* и держит учителя за руку! Обычное в Китае женское платье, длинное, в талию, со стоячим воротником и широкой правой полой. Дин Ханьбай снова запрыгнул наверх, увидел эту любящую пару и подумал: кого обвинять в том, что он стал страстным любовником? Дело не в родителях и многолетней любви, которая постоянно жила в их семье, а в том, что он не собирался уступать им в этой любви. Пока они наблюдали, патрулирующий охранник прикрикнул на них и взмахнул руками, собираясь схватить нарушителей. Дин Ханьбай тут же спрыгнул и побежал, Цзи Шенью последовал его примеру. — Эй, негодник! — нервно крикнул старший и, опасаясь, что младший упадёт, схватил его, промчавшись дальше. Дин Яншоу и Цзян Шулиу услышали шум и выглянули наружу, недоумевая, что происходит. Дин Ханьбай протащил Цзи Шенью до конца улицы, тяжело дыша и с потом на лбу. Цзи Шенью вытер с него пот и с одышкой прохрипел: — Какой стыд. Если мои одноклассники узнают, то точно будут шутить надо мной. А если работники узнают, никто не будет меня слушаться. Поразмыслив некоторое время, Дин Ханьбай сказал: — Если одноклассники шутят над тобой, то ты посмейся над их оценками. А если сотрудники не слушаются... — он некоторое время не мог придумать решение, ведь у Цзи Шенью всё-таки не было доли в бизнесе. Цзи Шенью вздохнул: — Шигэ, способ распределения акций лавки «Резьба по нефриту» действительно интересный: если члены семьи делят акции или права на основной капитал поровну, это не очень способствует передаче мастерства по наследству. Дин Ханьбай резко замер, а затем схватил Цзи Шенью за плечо: — Что ты сказал? Повтори ещё раз! — его глаза заблестели, он был так возбуждён, что хотел расцеловать своего партнёра до смерти. — Точно, акции... Из-за всей этой суматохи он абсолютно забыл об очевидном — акционеры! — Когда смогу собрать достаточно денег, я устрою эмиссию акций! У всех проблем есть переломный момент. Дин Ханьбай тащил свой талисман домой, чтобы обдумать план. Никто просто так не будет финансировать бизнес и вкладываться в акции. Кого же привлечь в качестве инвесторов, какое название придумать — всё это надо подробно просчитать. В антикварной сфере да и среди коллекционеров Дин Ханьбай обзавёлся многими связями и собирался искать будущих акционеров среди этих людей. Он подготовил самые лучшие изделия, которые у него были, а также предметы высшего качества из предыдущей партии, собираясь привлечь с их помощью толпу людей. Цзи Шенью, увидев его настрой, разрезал бумагу и тончайшей кистью нарисовал птиц, оставив пустое место. Дин Ханьбай подошёл, взял его за запястье, легонько погладив. В разрушенном доме, на поломанном столе он одолжил у младшего кисть, чтобы написать первое пригласительное. Десятки бумажек, на одной стороне рисунок, на другой текст. В наполненных покоем закоулках двора иногда щебетали птицы, их трели прекрасно дополняли тепло полуденного солнца. У Цзи Шенью болели запястья, поэтому он прижался к Дин Ханьбаю. Наслаждаясь объятиями, он с надеждой спросил: — Шигэ, у нас действительно получится? — Люди склонны следовать за большинством. Прежде чем будут разосланы пригласительные и организована встреча, я найду несколько человек, которых точно смогу заинтересовать, и после приглашу их в качестве примера. Цель была поставлена. Дин Ханьбай вертелся как юла — сегодня здесь, завтра там. Каждый день он произносил столько слов, что даже немного охрип. Разослав первые приглашения, он отправил ещё, поскольку не было гарантий, что все придут. Вечером Дин Ханьбай позвал на ужин одного уважаемого человека. Если удастся с ним договориться, он распространит новость, и тогда людей придёт больше. Когда у трапезы есть вполне определённая цель, ни в коем случае нельзя отнестись к ней беспечно. Деликатесы — всего лишь украшения, а чай и алкоголь — самое главное. Дин Ханьбай прождал четверть часа, но собеседник опаздывал, так как не успевал забрать ребёнка. Молодой человек смотрел в окно и постепенно погрузился в себя, вспоминая то хорошее время, когда он отводил Цзи Шенью в школу и встречал на обратном пути. * * У входа в школу № 6 гудела толпа. Цзи Шенью с трудом отучился целый день и затем ещё получил стопку экзаменационных работ. В конце мая ученики становились всё более и более нервными. Даже те, кто обычно плохо учился, принимались за занятия изо всех сил. А Шенью заботило лишь то, сколько комплектов украшений удалось продать. Всё ли хорошо с учителем и тётушкой? Но больше всего он переживал, выдержит ли здоровье шигэ, который постоянно выпивал с людьми? Юноша шёл один. Он заглянул на рынок купить продукты, вернулся домой, быстро поел, затем сделал домашнее задание и вырезал бусы, ведя себя очень послушно. Все дела были уже переделаны, волосы после душа просушены, а Дин Ханьбай так и не возвращался домой. Цзи Шенью сидел около ворот с небольшой миской супа, которую приготовил для себя. Он вспоминал о прошлом доме и больше всего скучал по просмотру телевизора... Близился рассвет, когда в переулке послышались слабые звуки шагов, хаотичных и неспешных. Тот пьяница? Цзи Шенью навострил уши: человек ещё и что-то напевал. Юноша недоумевал: почему этот неизвестный мужчина целыми днями столько пьёт? Шаги становились всё ближе и ближе, и, когда добрались до ворот, тяжёлое тело с грохотом ударилось о дверное полотно. Цзи Шенью вздрогнул: в свои семнадцать лет он был не храбрее, чем в шестнадцать. В ворота оглушительно замолотили, продолжая петь. — Бушующая река-а... — голос Дин Ханьбая был прокурен и изменён. — Цзи Чжэньчжу! Открой мне! Шенью с изумлением открыл дверь и поймал шатающегося Дин Ханьбая, который дохнул ему в лицо перегаром. Спотыкаясь по пути, они опрокинули табуретку, ударились о дверную раму, однако в итоге Шенью сумел положить Дин Ханьбая на кровать и раздеть до нижнего белья. Дин Ханьбай был ужасно пьян. Пытаясь придать себе безразличный вид, он смущённо произнёс: — Ты... ты что делаешь? Цзи Шенью отжал полотенце, чтобы вытереть его красивое лицо и широкие плечи. Закончив с этим, он протянул руки, чтобы спустить трусы, закрыл глаза и набрался решимости, чтобы вытереть одно важное место. Дин Ханьбай завопил хриплым голосом: — Зачем ты щупаешь мою промежность?! — Ещё раз закричишь — я тебя ударю! — ругался Цзи Шенью. — Ударишь? Значит, у тебя всё-таки есть опыт в этом. Как можно настолько напиться, чтобы вообще ничего не соображать? Цзи Шенью налил Дин Ханьбаю миску супа — промочить горло. Покормив старшего, он выключил свет и лёг спать рядом с ним. Дин Ханьбай долго ворочался, а когда обнял Цзи Шенью, крепкий запах алкоголя обжёг тому лицо. Снова туманный лунный свет расплывался в глубокой ночи. — Чжэньчжу... — пробормотал Дин Ханьбай. — Получилось...