Змий: Посмотреть правде в глаза

Светлая небольшая келья с широким сводчатым окном, утопленным в толстую стену, что показывает с высоты священных гор, где обосновался храм Святой Хризантемы, величавость столицы империи. Отсюда, из высокой башни, где он находился все эти годы, ее видно как на раскрытой длани. И он, прекрасно осознавая, что это расстарался для него сам Лонгвей, принял свою ношу, всю без остатка, какая она есть. Вид на город напоминает несчастному узнику его падение, его ошибку перед небесами, на которых ему теперь никогда не бывать. Как бы он ни замаливал усердно свои постыдные грехи, как бы ни желал и ни просил всех святых вскладчину. Хотя узник ли он по большому счету? Его келья никогда не запиралась на затворы, он может в любой момент покинуть саму башню, да и вообще монастырь, исполнив при этом лишь одно условие. Там… Цзиньлун, забывший свое имя на эти долгие годы, вздрагивает и, подойдя к мощной двери, в легкую раскрывает ее. Там… На небольшом подоконнике в алькове напротив вниз спускающейся лестницы, что ведет к пугающей жизни за стенами, завернут тканью небольшой тонкий предмет. На нем его имя, статус и все, что связывает Цзиньлуна с прошлой, ушедшей навсегда жизнью. Все просто… Разбей витую печать четвертого принца империи, и ты свободен. Так кто его заточил в эту самую келью? Хитрец братец Лонгвей? Отчасти да, но и сам Цзиньлун выбрал для себя добровольную жизнь узника и наказание. За слабость, за то, что пошел на поводу, за то, что был в прошлом легкоуправляемым, глупым, избалованным мальчишкой. Лонгвей принес печать четвертого принца ему сам после своего восхождения на трон, положив в этот альков, что окном выходил на поляну дикого горного леса. Башня, в которой оказался Цзиньлун, являлась угловой, выступающей как луч, поэтому при желании можно было созерцать не только столицу империи, но и другую сторону, где иногда к храму, не боясь людей, выходили дикие звери. Свобода — вот она, пьянящая и прекрасная, только протяни руку и размажь, не глядя, нефритовую печать, для этого даже специальный увесистый камень принесли услужливые послушники. Его так удобно взять в руку и… Молодые кастраты, что приходили раз в день, не прочь были как согреть «особому гостю» их монастыря постель, так и поговорить за жизнь, да и вообще, отличались завидной жизнерадостностью и энергией. Однако Цзиньлун от них старался держаться подальше, на вопросы не отвечал, на ложе к себе не приглашал, сторонился. Время шло, послушники менялись, мешочек так и лежал нетронутым, как его кинул туда Лонгвей, так никто и не посмел коснуться вещи, что принес в их монастырь сам император. Вот только замкнутость Цзиньлуна из года в год лишь усугублялась. Сколько раз, пока никто не видит, он брал в руки этот искушающий его камень, сколько раз поднимал над скрытой в нательном мешочке нефритовой печатью и сколько раз безвольно опускал обратно, так и не решившись ее расколоть. Мысли путались в его голове, клубились и отступали вновь. Цзиньлун снова и снова представляет, как и раньше, все, что произойдет дальше. Вот он разбивает печать и… И… что? Если он выйдет за пределы монастыря, то сразу потеряет его опеку и поддержку, ему тут же откажут в довольствии. Остаться при храме и стать послушником без протекции, пройти добровольную кастрацию и начинать с самых низов? Не слишком завидная судьба. Хитрый Лонгвей продумал и это, он не просто запер Цзиньлуна в храме Святой Хризантемы, он его размазал, уничтожил как саму личность, стер в народе даже воспоминания о своем младшем непутевом брате. Кто теперь вспомнит, что у бывшего умершего императора был четвертый сын? Никто. Цзиньлун касается холодными пальцами тяжелого плоского камня, он обжигает его ледяной поверхностью… Так все просто и в то же время сложно. Принц-затворник отдергивает руку. Опять минута слабости. Как ему жить на свободе, если никто этому не научил? А он даже никогда не пытался? По лестнице, что ведет вниз, слышатся громкие смешки и топот. Послушники. Надо вернуться, чтобы не показать собственную слабость чужим. Хотя кому это нужно? И так наверняка все в курсе, кто он и почему живет одиноким, молчаливым отшельником. Он уходит к себе и садится на высокий стул напротив окна, сегодня столица в рассветной дымке. Народ уже просыпается, даже сюда иногда волнами доносится приглушенный городской шум, особенно в дни ярмарок, так как огромный базар расположен как раз в самой близкой к монастырю части города. И в дни праздников именно сюда съезжаются огромные толпы народа со всей империи, разбивают красочные палатки, павильоны, заполоняют ими все подножие гор и даже взбираются вверх, иногда занимая поляны прямо под стенами монастыря. Цзиньлун не отворачивается от окна, даже когда в его пространство вторгаются чужие, он не слушает бесконечный треп послушников. Они молоды и наивны. Они еще не продают свое тело солдатам, а лишь учатся при монастыре и иногда согревают постель высшим чинам, которых по разным причинам обошла кастрация. Хотя… Все верно, не всех молодых людей подвергают этому. Тех, кого изначально выбирают в высшие сферы монастыря из знатных семей по протекции, никогда не калечат подобным образом. Они остаются при своих органах, регалиях, они никогда не пойдут в «народ» прислуживать простым смертным и подставлять им свои растраханные задницы. Эти избранные павлинами ходят среди новичков, выбирая на все готовых игрушек для ночных утех. Иногда они заинтересованно посматривают и на Цзиньлуна, ну а вдруг тот решится и, покончив со своим заточением, все же выберет, как никчемные бедняки без имени, тяжелую стезю послушников-кастратов. Раньше Цзиньлун считал себя красивым молодым человеком. Он не был похож на мать, как Лонгвей, а больше на покойного императора-отца. Но его правильные благородные черты, мягкие по природе, тронутые юностью, всегда нравились придворным дамам. Как он выглядит сейчас, Цзиньлун не знает, но у него стала расти редкая бороденка, которую он периодически на ощупь соскребает острым клинком, что тоже не забрали у него. Да, тот самый клинок для ритуального убийства, выданный сановниками. Видно, рассчитывая, что в порыве гнева на себя он совершит суицид, перерезав себе добровольно горло. Наивные, Цзиньлун трус, не то что не может покончить с собой, да даже не осмеливается сдвинуться по открытому для него пути, остановившись и спрятавшись в этой келье навечно… Он все же прислушивается к бесконечному трепу послушников, что протирают стол и мебель, приносят ему воду для омовения и порцию еды на весь день. Она проста, но питательна, обычно включает рисовые лепешки с медом, похлебку из трав, приправленную бобами и орехами. Мясо послушникам не положено, впрочем как и Цзиньлуну, он за все эти годы ни разу не отведал его. От этого накатывает ностальгия, вот был дурнем, капризничал во дворце, будучи ребенком, когда ему подавали изысканные блюда. Юноши сегодня чрезмерно суетятся и слишком озорно посмеиваются, хихикают, откалывают шутки, обычно они так себя не ведут, и столь непривычное поведение выдергивает Цзиньлуна из созерцания. Что-то тут не так. Он оглядывается на вошедших и невольно замирает, даже поднимается со своего излюбленного насеста. Послушники уже закончили и теперь проскальзывают из его кельи на лестницу, игриво при этом поглядывая на замершего в стороне высокого мощного воина. Но гость на послушников не обращает и толики своего пристального внимания, его пронзительный, открытый взор встречается с затравленным Цзиньлуна. Неужели это конец и… К нему пришел скрытый палач, посланный предприимчивым Лонгвейем? Ну а чего он хотел? Брат забудет о нем? Да никогда! Пока жив Цзиньлун, он может так же претендовать на престол, а значит, опасен и подлежит уничтожению. Воин терпеливо молчит, пока последний игривый послушник не покидает замкнутое пространство, и они остаются наедине. Дверь прикрывают с тихим скрипом, приправляя откровенными смешками и намеками на то, что даже к их затворнику пришла долгожданная оттепель и зацвела зимняя вишня. «Зимняя вишня? О чем это они?» — Цзиньлун не понимает, как пришедший низко кланяется и представляется человеком северного князя Бэйя, неким совершенно ему неизвестным генералом Дэшэном. Действительно, и почему Цзиньлун раньше не заметил, во что одет его нежданный гость? Стал таким невнимательным к мелочам? Но он чистосердечно никогда не интересовался одеждой других княжеств, кроме центрального. Так что оценить амуницию и наряд северного гостя и уж тем более отличить от западников, восточников или тех же южан не мог. Единственное, понял, что да, этот человек одет не в одежды личной гвардии императора, да и совершенно не походит внешне на охранников дворцового комплекса. Впрочем… Что там до одежды, он и по внешности сильно отличается, привлекает к себе внимание мужественной красотой, что редко встречается при испорченном интригами дворе. А еще особой статью и скромностью в украшениях, которых, по сути, нет ни одного. Но чего это он запамятовал, столь пристально разглядывая незнакомца? Это человек прославленного генерала Бэйя, который всегда был предан Лонгвейю, несмотря ни на что. — Зачем вы здесь? — Святые небожители… Как же скрипит его забытый всеми голос. Тем более Цзиньлун начинает вспоминать не к месту дикие слухи от тех же болтливых послушников, что якобы северный князь Бэй давно вознесся на святые небеса. Когда это было? Если, конечно, вообще правда, а не очередной бред впечатлительных юношей в виде мифических сказаний о драконах и прочих волшебствах. Да кто этого дракона видел? Найди хоть одного живого человека из разрушенного старого дворцового комплекса? А то, что все сердце империи оказалось в руинах и их отец-император почил, так сам же генерал Бэй наверняка приложил к этому ледяную руку. Единственное, чего не понимал в этом диком раскладе Цзиньлун, так это то, почему сам Бэй не захватил императорский трон. — Вообще-то, я пришел за вами, четвертый принц Цзиньлун. Прямой ответ жалит, прошлое затмевает разум, и Цзиньлун оседает обратно на высокий стул у окна. Снова очередная издевка брата Лонгвейя? Ведь столько лет прошло, и он совершенно не собирается, как и раньше, претендовать на кровавый трон. — Вас прислал император? Если так, то просто удалитесь, никуда я с вами не пойду, даже не мечтайте. Приказано убить — дело ваше! Сделайте это сейчас и здесь, храмовым стенам не впервой скрывать трупы. Я не собираюсь идти куда-то еще и тем более на место своей же казни. — Нет. — Этот странный воин зачем-то начинает снимать с себя амуницию. Он что, хочет его изнасиловать прямо тут, надругаться над потомком великого дракона? Пусть самым жалким, но все же… И вот ведь странно, Цзиньлун не верит в само существование небесного зверя, но то, что в нем течет его кровь, не отрицает. По его мнению, драконы жили, конечно, в этом мире в стародавние времена, но теперь — либо почили, уснув вечным сном на святых небесах, либо — вообще исчезли без следа. Цзиньлун, помня ехидные россказни послушников, дикими глазами уставился на разоблачающего себя гостя. Так вот что значит пресловутая «зацветшая зимняя вишня» в понимании этих служек-мальчишек? Но ему некуда деваться, да и если этот могучий человек захочет, то сделает с ним все что угодно. Цзиньлун ему не соперник, да и никогда не интересовался изначально боевыми искусствами. Стрелял когда-то ради скуки из легкого лука. Умело, как же… Всегда попадая мимо мишени. Ну да, меч держал, как и полагается любому принцу, но чаще всего сбегал с уроков фехтования, умело прячась за удобные юбки приемной матери. Правда, где теперь она? Где прекрасная императрица Яньлинь? Там же, где и отец… Рассказы послушников о ее последнем танце перед смертным одром супруга до сих пор будоражили его кровь. Впрочем, он и сам видел это, страшился, боялся и не смог отвести взгляд. Его ждал такой же конец, не столь прекрасный, величественный и прославленный, но все же, как считал сам Цзиньлун, без надругательств. Если ему пришло время взойти на помост и предстать пред палачом, пусть так и будет. Но изнасиловать себя он не даст, лучше же сразу принять смерть. Цзиньлун приставил к своему горлу острое лезвие ритуального ножа, отчего генерал Дэшэн недоуменно замер. — Я никогда не был даже с женщиной, не то что с мужем… — хрипит четвертый принц, словно над покойником каркает ворон. — М-м-м, — удивленно тянет генерал Дэшэн, а после предупредительно говорит: — Вообще-то, я должен вам показать лишь свое плечо. Я и сам не знал, зачем мне оставил собственную печать наш изначальный хозяин земли Белый Змий. И только теперь понял… — Дракон? — удивляется Цзиньлун, так чистосердечно, словно ребенок. — Да… — Плечо все же оголяют, и то, как сверкает на нем белизной знак Змия, впечатляет опального принца. Он оставляет нож у окна и на негнущихся ногах подходит вплотную к замершему Дэшэну, тот даже старается не дышать, чтобы не спугнуть столь изнеженное для него существо. Худые пальцы очерчивают печать Змия, он видел подобные знаки лишь в старинных пергаментах, и то, что это не подделка, чувствуется пальцами. Он действительно сын дракона, татуировка, признав в нем древнюю кровь, вспыхнув, словно подпитала его скрытой силой, дала уверенность в будущем, и то, что хотя бы самому Змию важно его недосуществование. Цзиньлун нехотя отводит пальцы и все же опять переспрашивает: — Значит, дракон действительно вернулся в наш мир? — Да. — И генерал Бэй вознесся с ним на небеса? — Вместе с младшим братом Тао, — терпеливо подтверждают очевидное. — И вы пришли именно от них, а не от… — на слове «брат» Цзиньлун запнулся, а затем неловко поправился: — …Действующего императора? — Я пришел по повелению небес, мой принц. — Дэшэн поправил одежду на себе, скрывая тем самым потухшую печать дракона. — И что… дальше? — Этот вопрос был так слаб и наивен, заданный скорее самому себе, а не гостю. — Все зависит только от вас… — начал было Дэшэн, как его перебил вошедший в келью монах Святой Хризантемы, судя по пышной одежде, из высоких чинов. — Не все зависит от нашего узника. Но он свободен, если выполнит то, что предписано ему императором. Монах отодвигается в сторону, давая проход, и указует перстом на лежащий нательный мешочек из простой холщовой ткани. Кто бы мог подумать, что там находится печать четвертого принца, одного из наследников престола, сына, в венах которого течет драконья кровь. Но сейчас… После того как его сущность заполнила энергия предка и появился хоть кто-то, что готов подставить ему плечо и руку, Цзиньлун не медлит. Он сжимает зубы до скрежета, до скрипа и в полном молчании делает столь необходимые шаги. Самый сложный первый, затем второй, а после третий… Его ноги не слушаются, но он все же не останавливается. Пока не замирает перед нужным альковом и не поднимает над печатью плоский камень. Удар. Он чувствует, как внутри гудит прочный нефрит, и вкладывает всего себя и ту магическую силу, что получил от печати, еще один удар… Камень пускает трещины. И еще. Теперь он никто и звать его никак, его прошлое — крошево, и он действительно свободен. Непрошенные едкие слезы катятся по щекам, молча, без всхлипов и стонов, просто вытекает безысходность, скорбь и слабость. — Вы можете забрать мешочек с собой как напоминание, — утверждает монах, — теперь вы свободны, но не забывайте, наши ворота храма всегда для вас открыты, даже если вы не выберете путь послушника. Это удивляет и пугает одновременно Цзиньлуна: — Но как же так, я слышал, мой брат… — осекается опальный принц. — Вернее, император приказал не помогать мне, если я не стану послушником-кастратом. — Помогать или не помогать нуждающимся, принимать вас в послушники или в монахи среднего звена и прочие… Это все дела нашего ордена, и они никак не касаются императора. Но я не имел права озвучить эти пункты, пока вы сами не выберете дальнейший путь. Так что можете выйти отсюда без сомнений, с легкой душой и расправить крылья. Не получится с первого раза, вернетесь, залечите раны, отдохнете и попробуете снова. Всегда помните, раз вы отказались от семьи… — кивнули на раздавленный мешочек, — теперь ваша семья наш храм. Монах звонко хлопает в ладоши, снизу поднимаются два других, у одного из них вместительная сума путника. — Тут сменная одежда, удобная обувь и теплая накидка. Все, что нужно на первое время. Цзиньлун нервно сглатывает, но принимает дар, он, не оглядываясь, неуклюже спускается по ступеням вниз, иногда оступаясь, соскальзывает, неумело хватаясь руками за поручни. Он мало ходил в последние годы, и ноги не привыкли к таким нагрузкам. Но теперь свобода манит, а кровь будоражит впитанная магия дракона. Он не видит, как генерал Дэшэн забирает с собой его разбитую печать и оставленный на подоконнике ритуальный кинжал. Монахи отдают ему почести в ответ на его почтительный поклон. Что ж, необходимый шаг сделан, и перед Цзиньлуном раскрывает крылья весь внешний мир. *** Первый день прошел, словно скомканная рисовая лепешка, что рассыпалась в несъедобную труху на обочине дороги, затоптанная навьюченными лошадьми в грязь. Они лишь вышли за храмовый порог, и генералу Дэшэну пришлось снять комнаты в первом же постоялом дворе. Цзиньлун, как ребенок распахнутыми широкими глазами, взирал на вновь приобретенный за стенами целый мир. Он дрожащей рукой касался любого дерева, ветвей куста, иногда наклоняясь к придорожным пыльным цветам, и больше походил на умалишенного, а не на благородного господина. О том, чтобы начать путешествие сразу, не было и речи. И вот, пока Цзиньлун, валяясь на не менее узкой кровати, что была у него в персональной келье, пытался прийти в себя от непродолжительной прогулки в гостинице, генерал Дэшэн тем временем связался со своими и распорядился найти ему крытую кибитку из самых простых, дабы не привлекать внимания для перевозки подопечного. А также должную одежду, выкинув подарок монахов сразу, как только они покинули храмовые стены. Да и потом, накидка и одежда с атрибутикой Святой Хризантемы вот точно не пришлась бы четвертому принцу по душе. Генерал Дэшэн, смотря, как отпыхивается раскрасневшийся не к месту Цзиньлун, рассудил здраво, путешествие пешком бывший принц точно бы не вынес, впрочем, как и продолжительную поездку верхом. Его тело забыло и ослабло, отвыкло от простой физической нагрузки. Ну не везти же бывшего принца, перекинув его через холку коня, как какой-то мешок с вещами. Хотя в патовой ситуации генерал Дэшэн не исключал и подобного варианта. Пока же он прикинулся состоятельным дворянином с севера, что взял с собой болезненного племянника в путешествии на лечебные источники. Таковых в центральном княжестве было множество, ну а под «племянниками-племянницами» чаще всего скрывали своих же молодых любовников и любовниц. Впрочем, и Цзиньлун не подкачал своим поведением тихого ненормального, так что у местных не вызвали недоумения ни его по первости странный наряд, ни прочее. Один только блеск широко распахнутых глаз чего стоил и постоянное неразборчивое бормотание, которое слышалось из обветренных уст, когда он задерживался то у одного, то у другого заинтересовавшего его предмета. — Так молод и хорош собой, а с головой не дружит… Какая жалость, — услышал тихое от хозяина постоялого двора генерал Дэшэн и понял, что стоит на правильном пути. Однако оставаться здесь надолго не стоило. Кроме того, скоро к столице станет стягиваться народ, начнутся дни грандиозного празднества, и хотя в толпе затеряться проще, но военные усилят посты на границах княжеств и на всех подъездных путях. Да и потом, переть против людской волны — это так же вызывать к себе ненужное подозрение и распространять толки. Так что через день Дэшэн на новоприобретенном его людьми крытом экипаже доставил Цзиньлуна на самые удаленные целебные источники от столицы в западном направлении, где ближе всего проходила граница между княжествами. И уже по глубокой ночи, переправившись через пост, они вступили в западное княжество. Он специально не выбрал север — как чувствовал, что его будут искать именно там. На источниках же решил немного задержаться, чтобы дать принцу прийти в себя и набраться хоть немного сил для дальнейшего непростого путешествия. Он чистосердечно пытался вызнать, что вообще желает сам Цзиньлун, но пока вразумительного ответа так и не получил. Четвертый принц после того, как прикоснулся к его плечу и татуировке на нем, находился в состоянии какого-то легкого опьянения и неадекватности. Иногда Дэшэн искренне считал, что, если бы не этот магический рисунок дракона, четвертого принца Цзиньлуна так легко из храма Святой Хризантемы забрать бы не удалось. Но письмо, что отдал ему генерал Бэй, и печать Змия сделали свое необходимое дело. Он помнил вытянутые под скрывающими полумасками лики монахов, как же у них от удивления пораскрывались рты. И то верно, кто же важнее на их земле — вопрос еще тот. Император — потомок дракона, или сам изначальный дракон? Однако его тут же отвели в келью и даже не стали чинить препятствия, но генерал Дэшэн не был уверен в том, что о его визите монахи не расскажут самому императору. Так что сразу отдал собственным людям приказ следить за ситуацией в целом. И те подтвердили его догадки. Конечно, монахи донесли императору, что его «узник» покинул храм, разбив при этом свою печать. Но вот с кем он ушел и куда, судя по тому, как гвардия императора в срочном порядке стала прочесывать пригород столицы, монахи утаили и также дали им фору как минимум в два дня. Впрочем, и сам Дэшэн показанное письмо Бэйя монахам не оставил, а после вообще сжег во избежание последствий. На самих источниках их пребывание также не вызвало подозрений. Как только Дэшэн снял лучшие покои, рассчитанные на молодоженов, с общей спальней. Оставлять принца Цзиньлуна хотя бы на мгновение он не имел права, поэтому легенда, что он якобы с молодым любовником-племянником путешествует по лечебным водам с целью поправить его пошатнувшееся здоровье, с каждым днем крепла и росла, обрастая деталями. Ну а когда к ним присоединился один из учеников прославленного старца Ву, что недалеко отсюда практиковал мастерство целителя, дело вообще сдвинулось с мертвой точки. Иглоукалывание, прижигание, массаж и прочие удовольствия наравне с горячими ваннами. Прошло еще несколько дней, и Цзиньлун сам попросил Дэшэна тронуться в путь. Он словно вынырнул из дурмана поутру очередного дня. Его тело ожило, мышцы запели, и душа более-менее пришла в согласие с разумом. — Моя печать, ты же ее забрал? — Да, вот она, — протянул генерал Дэшэн просимое в холщовом мешочке. Цзиньлун ощупал через ткань колотые кусочки и, молча повесив их себе на шею, наконец-то поинтересовался: — Куда мы поедем теперь? Ведь оставаться дальше тут весьма опасно. И да, верни мой кинжал… Это моя память, мое пятно и позор. — Пока я планирую вернуться к своим солдатам на север. Предлагаю отправиться со мной, привыкнешь, оглядишься… Может, что и придет в голову, и ты решишь, чего хочешь, — щедро предложил генерал Дэшэн, положив перед Цзиньлуном просимый ритуальный клинок в неприметных ножнах. Принц дотронулся до клинка, явно что-то прокручивая у себя в мыслях, а после, отрицательно помотав головой, словно сам не согласился с собою, умело прицепив опасное оружие себе к поясу. На следующий же день генерал Дэшэн двигался верхом рядом с неприметной медленной кибиткой, в которой бывший четвертый принц Цзиньлун под охраной верных людей Бэйя незаметно для всех покидал западное княжество. Даже не предполагая, что в данный момент решается не только его судьба, но и другого потомка дракона, что своим упрямством все же настоял на тайной встрече с держателем плети в императорском дворце.