Музыка, что связала наши сердца

       — Бездарь, как можно ошибиться в одном такте несколько раз? Мы так никогда не возьмём первое место! — Камадо мешает во взгляде презрение и ненависть и отправляет Зеницу. Агацума молчит, дырявит глазами пол. В аудитории тишина, никто не решается вступиться за парня, боятся. Помещение наполняет тяжёлая и тёмная аура, присутствующие начинают мелко дрожать. Все, кроме одного.       — Остынь, Камадо. — Иноске встаёт между ними, чтобы прикрыть друга. Хашибира может вынести такую ауру, его это, наоборот, заводит. — Ты тоже не совершенство. — Парень гаденько улыбается, выводя наследника на действия. Между ними напряжение такое, что воздух начинает искриться, а некоторые личности и вовсе лицезреют молнии. Танджиро расплывается в улыбке Моны Лизы, отставляет скрипку и резко бьёт Иноске в солнечное сплетение. Иноске сгибается, опускается на одно колено и хватает ртом воздух.        — Не забывай с кем ты разговариваешь, — Камадо наклоняется к уху оппонента, чтобы тот лучше расслышал. — Я приближен к идеальному существу, а ты всего лишь отброс с улицы. — Танджиро демонстративно отстраняется, достаёт платок и вытирает руку, а после выбрасывает в урну. Агацума сразу же помогает Иноске встать и сажает его на стул. Участники конкурса молчат. Никогда и никто не смел говорить такие слова наследнику Кибуцуджи.       Камадо Танджиро двадцать лет. У него одно запястье покрыто многочисленными шрамами, и оно никогда до конца не заживёт, спасибо папочке. На этом запястье выбито имя предназначенного, любимое ненавистное ему. На втором же запястье татуировка непонятно какого имени, всё от того же любимого папочки. Возможно, дочь каких-то партнёров через третье колено-поколенье.       Камадо продолжает улыбаться своей фирменной улыбкой Моны Лизы, заставляя всех сходить с ума. Девушек — от его идеальности, парней — от зависти. За спиной у него до сих пор завистливое и приевшееся «сука» слышится чаще, чем люди говорят «спасибо» богам.        Танджиро всё такое же совершенство для окружающих и микроб для отца. Совершенство с поломанной-переломанной душой. И если сломанные кости ещё могут срастись, пусть неправильно, но срастись, то его душа никогда не станет прежней. Так думал Камадо, пока не сел в потрёпанный жизнью джип, где два полудурка любезно предоставили тюбики клея, и сами начали складывать пазлы его души, преображая во что-то новое. Только это «новое» Камадо отчаянно будет прятать за осколками, поставит такие засовы и коды, что ни один чёртов русский хакер не взломает. Слишком хрупкое, слишком ценное, слишком драгоценное.       Камадо Танджиро двадцать лет и у него впервые появляются люди, про которых он может с уверенностью сказать «товарищи». Парень отлично распознаёт чувства людей по запаху, и то как пахнут Агацума и Хашибира отличается от запаха людей в его окружении. От Агацумы несёт добротой, немного робостью, парень пропах нотками заботы и пиздюлей, которые он готов прописать в любую минуту за безрассудные действия. А вот Хашибира пахнет смелостью, вспыльчивостью, соревновательным духом и шлейфом отсутствия инстинкта самосохранения, что явно выражается в его необдуманных поступках, за которые он, конечно же, получает затрещины от друга. Однако, за всеми этими запахами скрывается едва уловимый аромат доброты и заботы.        Танджиро переводит взгляд с ненавистной руколы на другие столики. Он, как обычно, один, ведь ни единая душа не может подсесть к нему. Они все лишь мусор. Камадо вспоминает, как совсем недавно сидел на какой-то богом забытой заправке за одним столом с Зеницу и Иноске. Тогда и еда казалась вкуснее, и дешёвый кофе был божественный. Парень встречается с кофейными глазами. Агацума отворачивается к окну, Камадо утыкается в тарелку.       Заправка почти пустая, лишь несколько мужчин сидят за столиками, активно зевая. Иноске занимает столик у окна, пока Танджиро с Зеницу идут за кофе. Камадо нужно обдумать всё, что с ним случилось за день. У него внутри, кажется, анархия устраивает революцию и успешно побеждает абсолютную монархию, возвращая гнилую душу к жизни. Танджиро готов жить ради таких моментов. Где-то в закромах рациональности прокрадывается мыслишка: «Уёбывать от отца как можно дальше». Только Камадо отмахивается от неё, всё равно не сможет. Этот монстр достанет его даже мёртвым под льдами Антарктиды. Даже если парень Атлантиду найдёт и там себя похоронит, Музан найдёт, оживит и снова убьёт или обречёт на вечные страдания.        — Спасибо. — Танджиро говорит это тихо, потому что не привык благодарить кого-то искренне, а особенно людей ниже себя. Друзья переглядываются и едва заметно улыбаются. Зеницу внутри радуется, потому что его план маленькими шажками, но исполняется. — Однако, когда мы приедем на конкурс, я вернусь в прежнее состояние. — Камадо снимает крышку со стаканчика, насыпает сахар и делает глоток. Кофе сладкий, горячий, намного вкуснее самого дорогого эспрессо, что он пробовал. Между сидящими наступает тишина, кажется, Зеницу где-то просчитался.        — Я уверен, что учитель работает на Кибуцуджи. Он докладывает ему обо всём. — Танджиро невыносимо называть этого человека своим отцом. Запястье только при одной мысли о нём начинает невыносимо ныть, а сердце спешно прячется в самые закрома, забирая с собой душу. — Поэтому простите, если причиню вам боль. — Танджиро чуть склоняет голову. Иноске хмыкает, допивая остатки кофе. Ох, как же ему хочется начистить ебальник этому мудозвону, Камадо по глазам видит, но отрицательно мотает головой.       Танджиро стоит в душевой, аккуратно разматывает бинты. Он благодарен, что раны кровоточили не так сильно, поэтому внешняя часть повязки осталась белой. Камадо тяжело дышит, потому что в буквальном смысле отлепляет бинт от руки вместе с небольшими кусками кожи. Выкинув перепачканные повязки, парень достаёт перекись и новую упаковку бинтов. Закусывая левую щёку изнутри, Танджиро зажмуривается от нахлынувшей боли, перекись слишком сильно жжёт раны. Он слышит тихое шипение и молится, чтобы ничего серьёзного не было. Камадо накладывает новый бинт и возвращается в номер. Отец позаботился, чтобы его сыну никто не мог помешать, поэтому Танджиро один, как всегда. Какой заботливый, однако.        Камадо садится на подоконник и наблюдает за ночным городом. Даже в такой поздний час внизу кипит жизнь. Танджиро вспоминает о плеере, который ему одолжил Зеницу со словами: — «Мы не сможем прийти к тебе, поэтому отвлекись хоть так». Он быстро находит его в рюкзаке, вставляет наушники, падает на кровать и нажимает play. Танджиро сглатывает, когда слышит голос сестры. Такой мелодичный, сильный и эмоциональный. Камадо прикрывает глаза, не в силах выключить песню или хотя бы сорвать наушники. Хоть так, хоть немножко он почувствует присутствие сестры.       — А я летала вся в мечтах и снах. О том, где миру не виданы боль и страх. И я не знаю как, но надо верить в то, что нам его отыскать. — Танджиро чувствует боль в груди, он не может в это поверить. Где-то внутри парень радуется за сестру, нашедшую тот самый мир, о котором она поёт.        — Там, где я жила. Там, где я была. Там, где я росла. Дом мой на века. — Слова песни заставляют окунуться в самое детство, туда, где ещё не было садиста в лице Кибуцуджи. Туда, где они жили вместе с мамой в небольшой квартирке. Туда, где маленький Танджиро ровно в семь вечера стоял в коридоре, ожидая прихода папы. А потом восторженно прыгал к нему в медвежьи объятия. Как? Как он мог забыть своего настоящего отца? Того кто дарил любовь, чувство защищённости, радость. Того, чью фамилию он носит и не меняет на другую, ненавистную всем сердцем.        — Прости, папа. Прости меня. — Камадо утирает подступающие слёзы, мысленно молясь, чтобы в комнате не было установлено камер. У Незуко голос очень похож на мамин, отчего чувства ещё больше рвутся наружу.        Танджиро слушает мужской голос, он успокаивает, приносит покой. Музыка совсем непохожа на классическую, скорее наоборот. Она завораживающая, заглушающая все плохие мысли. У него словно душа начинает танцевать в такт — то быстро и ритмично, то медленно и плавно. Камадо засыпает, накрыв одной рукой имя соулмейта на запястье.       

***

       — Я уделаю вас всех! Я король музыки — Иноске Хашибира! — Преподаватель быстро усаживает ученика на место. Зеницу краснеет то ли от стыда, то ли от волнения. Хашибира получает по рукам, когда пытается расстегнуть пуговицы на рубашке. Камадо смотри на всё это и усмехается. Он снова возьмёт первый приз, станет лучшим и единственным, но отчего-то на сердце неспокойно. Запястье с именем соулмейта начинает чесаться, наверное, просто заживает.        Ученики консерватории занимают места, лишь он остаётся там, где сидел. Преподаватель начинает дирижировать, и только тогда Камадо поднимается и, подобно Паганини, вступает в бой. Танджиро проходит к сцене, исполняя Каприс 24, одно из сложнейших произведений. Парень мысленно посылает сигналы товарищам, что если они ошибутся, им настанет конец. Судьи внимательно следят за участниками, но не так внимательно, как человек, сидящий на предпоследнем ряду.       Камадо открывает глаза и встречается взглядом со своим соулмейтом. Танджиро не дышит, но продолжает водить смычком по струнам и смотреть только на него. Ему кажется, что это сон, галлюцинация. «Что он тут забыл?» — проносится в мыслях музыканта. Кёджуро смотрит как-то по-особенному, словно заворожённый. Ренгоку всё внимание уделяет предназначенному. Сейчас Камадо похож на крысолова, нет, это слишком низко для него, на демона соблазнителя, что порабощает душу музыкой. Идеально сидящая чёрная рубашка, подчёркивающая фигуру, белые брюки, красный галстук на шее, который Ренгоку хочет снять. Глаза цвета лучшего вина, которые смеют пить только боги, смотрят свысока, так и крича: «Вот он я, идеал». Длинные пальцы, зажимающие струны то тут, то там, так и манят. Кёджуро хочет, чтобы эти пальцы переплетались с его. Для Ренгоку Танджиро — змей-соблазнитель.       Для Танджиро Ренгоку — возможное наваждение, вызванное многочасовыми тренировками. Статное, красивое наваждение, вновь в костюме и с улыбкой, от которой парень хочет сходить с ума. Камадо кажется, что этого мужчину сам Микеланджело ваял из камня где-то высоко в небесах, а боги оживили, чтобы все люди мучались. Одновременно у них в памяти возникает ночной поцелуй, и слава всем, что Танджиро как раз закончил композицию, иначе сбился бы. У Камадо в потаённых закромах памяти до сих пор осталось ощущение горячих сухих губ на собственных. У Ренгоку же — подтверждение их связи, прошедшей через века, ведь только у таких душ летают огни, а не жалкие искры. Губы Танджиро для него святое: чуть пухлые, нежно-розовые, слегка влажные, со вкусом элитного шампанского. Сам Камадо элитный алкоголь, который он готов украсть и спрятать.        Агацума незаметно толкает сидящего рядом Танджиро, беззвучно спрашивая о самочувствии. Камадо отрицательно машет головой, затылком чувствуя взгляд Ренгоку. «Хватит думать о нём! У тебя операция через две недели! Нет у вас связи и не будет!» — Парень пытался подключить рациональность, чтобы она взяла верх над чувствами, но и в этот раз они оказываются на одной стороне. И мозг, и сердце твердят об огромной ошибке, о том, что Ренгоку — билет в счастливую долгую жизнь, что он его принц на белом BMW, а, возможно, если Танджиро захочет, то и коне.        Камадо наблюдает за соперниками, взглядом улавливая спящего Иноске, что умостился на плече Зеницу. Танджиро и сам бы с удовольствием вздремнул, но не может себе позволить. На пятой консерватории парень понимает, что именно здесь забыл предназначенный. В числе участвующих он видит точную копию Кёджуро, только моложе и с несколькими проколами в ушах. Танджиро смотрит внимательно, отмечая каждую ошибку юнца. Их немного, не смертельные, но они присутствуют. Однако, даже с ними игра парнишки бесподобная.        — Вместе с коллегами мы приняли решение изменить второй этап. — Во время небольшого перерыва на сцене появляется один из представителей жюри. — Если человек гениален в музыке, он легко сыграет любую мелодию. Поэтому каждая организация должна выбрать двух-трёх участников, которые будут защищать её честь. Вы получите название композиции, которую вам необходимо будет сыграть. Перед выходом у вас будет пять минут. — Агацума смотрит на мужчину в красном костюме, что так подчёркивает рубиновые глаза, и проклинает его на чём свет стоит.        Зеницу плетётся за раздражённым Камадо, который готовил соло-выступление несколько недель, а жизнь подставила ещё одну подножку. Иноске просто сидит на месте, мечтая уже поскорее вернуться в отель. Агацума облегчённо вздыхает, когда видит знакомую композицию, а вот Камадо напрягается, потому что не знает, не слушает такое. Хашибира хватает друзей за запястья и тащит к выходу, чтобы они могли сосредоточиться. Ренгоку незаметно сжимает кулаки, потому что Танджиро смотрит на этого женоподобного парня с толикой радости в глазах.        — Устроим им кабум! — Иноске бегает из одного угла в другой. — Мы им покажем, что такое настоящая музыка! — Зеницу бьёт парня по макушке, успокаивая. — Ты на гитаре играть умеешь? — Хашибира смотрит на Танджиро, потирая ушибленное место.        — Думаю, я смогу. — Камадо неуверенно улыбается. Он никогда не держал в руках гитару, но что-то внутри уверенно твердит, что всё будет на высшем уровне. Агацума показывает ему ноты, в воздухе демонстрируя, где и как нужно зажимать гриф, чтобы издать правильный и чистый звук. Танджиро схватывает на лету, мысленно представляя гитару и те места, которые зажимал товарищ.        Преподаватель молится, ученики тоже. Мужчина крестится начинает, когда видит Иноске без рубашки за ударной установкой. Кёджуро давится воздухом, смотря на Камадо с подведёнными глазами и белой портупеей на рубашке. Он убить готов того, кто посмел надеть такое на его мальчика. Агацума ловит на себе взгляд подонка, который предложил эту затею, и специально расстёгивает несколько пуговиц. Ренгоку думает, что классический конкурс превратился в парад «кто кого соблазнит».       Тенген сглатывает, стоит ему услышать голос блондина. Музыкант с удивлением и удовлетворением слушает нежный бархатистый голос, в припеве переходящий на более грубый. Младший Ренгоку радуется, как ребёнок, получивший заветную игрушку. На его глазах самое сильное и консервативное заведение устраивает практически порно-рок-концерт. Он то и дело переводит влюбленно-восхищённые взгляды от одного гитариста к другому, а затем на ударника, томно вздыхая. Хоть какое-то развлечение в этом омуте скуки.       Агацума специально обводит языком губы, бросая взгляд на одного из членов жюри. Когда он на сцене, ему дозволено всё, а особенно сводить людей с ума, и сейчас, исполняя песню из популярного мюзикла, парень прекрасно слышит восторженные звуки вперемешку с завистью. Хашибира, как обычно, устраивает фокусы с палочками, ярко улыбаясь. По нему видно — он горит, живёт этим. Ему никакая скрипка не заменит ударную установку. А вот Камадо влюбляется в инструмент, как только гитара попадает к нему в руки. Её звучание, такое неоднозначное, немножко грязное, в корне отличающееся от скрипки, пленяет сознание юнца.        Камадо Танджиро двадцать лет. За последние несколько часов он соблазнил шестьдесят процентов находящихся в помещении людей. Вновь встретился со своим соулмейтом, который вот-вот дырку в нём прожжёт. Выступил не по нормам классического заведения, нацепив на себя предмет из ближайшего секс-шопа, о чём Агацума, конечно, умолчит. Главное, парень выглядел как божество. И впервые он так сильно влюбился в музыкальный инструмент. Именно об этом виде гитары он расспросит тех двоих, но сперва спрячется от Кёджуро, который направляется в его сторону, расслабляя галстук.       Камадо двадцать, и он благодарит богов за создание Иноске, который утаскивает его прямо из-под носа Ренгоку, показывая тому фак и победно улыбаясь. Он то думает, что мужчина извращенец, и теперь для Танджиро Иноске спаситель номер один.       Агацуме двадцать один год. Он проклинает богов за создание Иноске, который приносит проблемы своим необдуманным поведением. И корит себя за поступки на сцене перед своим же, кажется, соулмейтом. Что о нём подумала родственная душа, имя которой вот-вот должно проявиться на жутко чешущемся запястье?        А мужчина, предназначенный Зеницу, подходит к Ренгоку. Друзья переглядываются и теперь уже вместе думают о том, как по-тихому выкрасть два тела из отеля и мгновенно покорить их сердца. И, кажется, одно пятнадцатилетнее солнышко, слишком похожее на Кёджуро, уже придумало злобный план по их завоеванию.