Двадцать один

— Кажется, уже целый месяц прошёл со дня нашей последней встречи. — Точнее говоря, двадцать один день. Я считал их. — А я уже начала думать, что вы умерли. — В таком случае благодарю вас за венок. — Какой венок? — Венок на мою могилу.

После разговора с доктором Вакером, произошедшего у барака, занятого ранеными моряками, Питер Блад спешил к дому своего хозяина — полковника Бишопа. Точнее, не совсем к дому, а к палисаду, где находились хижины рабов, принадлежащих полковнику. То, что предлагал доктору его свободный коллега, встрепенуло все существо Блада — перспектива стать свободным, внезапно открывшаяся перед ним и его товарищами, требовала немедленного обсуждения. Но солнце было ещё высоко, а, значит, сами товарищи — в поле. Блад не мог дождаться наступления вечера, ему не сиделось на месте, а поскольку доктору была предоставлена свобода передвижения, он без труда покинул палисад. Все его мысли были сейчас сосредоточены только на возможности вновь обрести свободу. Он и думать позабыл о сегодняшнем разговоре с Арабеллой Бишоп. Но теперь, когда ноги сами вынесли его к двухэтажному хозяйскому дому, в голове прозвучал её голос: «Я не ваша пациентка, запомните это раз и навсегда!» — Либо она мегера, либо я болван, — снова повторил Блад, разглядывая приоткрытые ставни второго этажа — там должны находиться комнаты Арабеллы. Взгляд его упал на цветущую ветку фиалкового дерева. Источник ценной палисандровой древесины оно в период своего цветения было необыкновенно красиво. Небольшая аллея, образованная этими деревьями, таким образом, кроме всего прочего служила еще и украшением усадьбы полковника Бишопа. Солнце клонилось к закату, скоро рабов должны пригнать с плантации. Блад огляделся. Вокруг никого не было видно. Протянув руку, он с едва слышным хрустом сломал усыпанную душистыми цветами ветку. Спустя три недели, когда план побега с величайшим риском и не меньшими предосторожностями был уже почти притворен в жизнь, Питер Блад, дождавшись полуночи, тихонько проскользнул вдоль ограды палисада. Перебраться через него не составило труда, гораздо сложнее было незаметно проскользнуть мимо надсмотрщика. Крэбстон, несколько лет верой и правдой исполнявший обязанности надсмотрщика на плантациях полковника Бишопа, мучаясь от, казалось бы, привычной ему духоты тропическом ночи, поднялся с узкой кровати. Даже открытое окно не помогало. Он решил выйти на улицу. Было темно, по южному большие звезды таинственно мерцали на чернильном небе. Со стороны, где располагались хижины рабов, Крэбстону послышался какой-то шорох. Стараясь ступать как можно тише, он направился к ограде. Какая-то тень скользнула вдоль неё и настороженно метнулась в сторону. Надсмотрщик насторожился. Кто-то из рабов решил бежать?! Первым его прорывом было поднять тревогу. Крэбстон, стараясь не шуметь, метнулся в дом, чтобы захватить оружие. Однако тень прошуршала в сторону, противоположную роще. И перпендикулярную морю. В сторону хозяйского дома. Либо этот раб сошёл с ума, либо задумал диверсию. Надо предупредить хозяина! Но сначала не мешало бы узнать, что беглец задумал. Надсмотрщик вслед за тенью направился к дому полковника хозяина. Показавшаяся у горизонта луна позволяла разглядеть дорогу, однако, усложняла маскировку. — Это двадцать первый, — услышал он тихий шёпот, а затем раздался едва слышный треск ломающейся ветки. В открытое окно второго этажа меткой рукой был брошен только что сорванный бутон. Блад, боясь быть обнаруженным на месте преступления, поспешил скрыться. Завтра днем Нэтталл должен был купить лодку — и… Прощай, тюрьма без стен и решеток! И мисс Бишоп… Доктор сдержал вздох. Крэб, узнав доктора, долго стоял в онемении. Всем было известно, что мисс Арабелла проявила к нему интерес во время торгов, а особо дотошные обитатели Барбадоса намекали, что привилегированное положение доктора как-то с этим связано… — Но полковнику-то в окно цветы зачем? — недоуменно развёл руками Крэбстон.