Моя милая Л

      Лене нравилась Алёна. Да хотя бы потому, что она была такой маленькой и наивной девчонкой. Удивительно, но к двадцати из людей это выветривается, как спирт из крови к утру. Такая наивная и простая, угловатая первокурсница, каждый день в новой аккуратной рубашечке и в ботиночках на шнуровке. Её длинные худые ножки каждую пару нервно прыгали под столом, вторя Лениному тарабанящему сердцу, которое выстукивало азбукой Морзе слово «Чудонько маленькое».        Алёна… Алёна была как наивный ребёнок, глупый и такой искренний. Таких людей было очень мало вокруг, потому что странная и уже обыденная нечестность, свойственная всем людям на свете, уже так приелась Лене, что она перестала замечать её абсолютно, пропуская мимо ушей какую-либо информацию с давно уже привычным себе равнодушием, которое её, откровенно говоря, веселило, но и огорчало, ведь это значило, что в мире пропали настоящие эмоции. Она себе в этом плане никогда не врала, поэтому её бесчувственность, как лакмусовая бумажка, просто показала, как вокруг все плохо и неприятно, ей в первую очередь.       О эмоциях можно было говорить бесконечно. Лена прекрасно злилась, смеялась, ругалась, веселилась, просто всё это оказывалось каким-то поверхностным, словно неспособным пробраться внутрь, искусственным из-за отсутствия натурального. Ей вообще уже очень давно не было за что-то стыдно, больно, она просто перестала что-либо ощущать, в какой-то день осознав, что ни одно из внешних воздействий не может пробраться к её сердцу, истончаясь и растворяясь где-то на пол пути.       А Зимина её смешила, да как… так наивно и глупо. Лена обожала смотреть, как это малышка отводит взгляд, краснея, как она трясущимися руками сдаёт идеальные домашние работы, как она смотрит на неё в коридорах, поглаживая кончиками пальцев губы, украдкой, исподлобья, неуверенно касаясь женщины взглядом. И улыбалась ей Лена по этой же причине, чтобы снова и снова видеть, как Алёна смущается, потому что даже слепому было понятно, что она влюбилась. Как-то раз она застала её в коридоре после череды зачётов, Алёна просто радовалась, изображая какой-то глупый танец, так, что прыгает в своих синих балетках, пришлёпывая ими по полу, а тонкие руки, больше похожие на паучьи лапки, так и наровят заграбастать в объятия Катерину.       Лена тогда улыбнулась. Посмеялась над ней. Глупенькая такая, честное слово, как ребёнок, Алёна ведь даже не красилась никогда, предпочитая не стесняться двух алых, как у ребёнка, пятен на щеках, и усталых кругов под глазами, которые её не чуть не портили, а только напоминали каково это — быть студентом, тем более прилежным.       Веселье стихло в один миг. Когда женщина с сумочкой в руках и тихим звонким смехом таящем в воздухе была замечена. Обе встали, Катя почти сразу же убежала, буркнув что-то про зачетные книжки и деканат, а Алёна, не зная куда деться, встала, опустив глаза в пол. — Поздравляю, — кивнула Лена, проходя мимо, будто только и ждала, что ей освободят дорогу. — Вы смеялись? — Лена останавливается к ней спиной, чувствуя, что не может перестать улыбаться. Поймала. И отчего так стыдно признаться, что она и правда смеялась над ей, умиляясь? — Нет. — Врёт, себе в том числе. — Я видела. Когда Лена, как куколка в шкатулке, медленно и нежно повернулась через плечо, глядя на девочку, то встретила только улыбающийся взгляд испуганного ребёнка, теребящего кончики пальцев. — Вам показалось. —Равнодушно отвечает стальным голосом, бросая вдогонку, — удачи в новом семестре.       Выходя, она улыбалась. Это огорчало Елену Николаевну. Алёна Дмитриевна Зимина выбрала самого ужасного человека, чтобы влюбиться — самую противную и нестабильную преподавательницу, которая только испортит девочку своим мерзким поведением.       Что Лена могла бы предложить ей? Злость, злопамятность, жгучую обиду и разрушительную жажду правды? Импульсивность, неуравновешенность? Курящую сорокалетнюю женщину, которая ненавидит лишний шум и страдает от мигреней, в конце концов? Но Порой Лена даже удивлялась, почему Зиминой она так нравится. Разговаривая с ней, Аля только улыбалась, слыша, как в быстрой и строгой речи преподавательницы выскакивают, как подснежники, неправильные буквы, ошибки, которые она, конечно, вычисляла. Многих шепелявость Лены раздражала или смешила, а Аля умилялась ей. Смотрела довольными глазами, когда Лена со звёздным опозданием входила в аудиторию, или, будучи чем-то недовольной, огрызалась в ответ. Чудно! Не лучший набор для маленькой наивной и честной малышки, у которой глаза светятся надеждой на лучшее. Да-да, Лена видела в ней малышку и всего-то, потому что, глядя на Алёну, у неё появлялось только одно чувство — умильность и цветущая, пахнущая весной нежность.       Если бы только можно было признаться хоть кому-то, что вся любовь и честность Лены, какая только в ней осталась, заключалась в маленькой девочке, то Лена бы это сделала, заявляя всем и себе в том числе, что к Алёне она болезненно и несчастно привязана, боясь хоть когда-нибудь с ней расстаться. Рядом с ней она чувствовала себя по-другому. Счастливее. Дома все стало уже таким обычным, таким однообразным, в отличие от Али, которая заставляла женщину смотреть на себя другим взглядом.       Поэтому она и вернула её в свою подгруппу, поэтому так упиралась, доказывая в администрации, что Алёне будет лучше в её группе. Женщина вспоминала, какими фразами заставляла людей её послушать, и краснела, закрывая лицо руками со смехом, потому что кто угодно в здравом смысле её бы раскусил, странно, что человек с высшим образованием, или для начала просто с головой на плечах ничего не понял.       «Зимина и так с трудом понимает материал. Вы же знаете Якина, ему плевать, а мне у неё ещё экзамен принимать»       Хорошо, что рядом не было Лениного мужа в тот момент, потому что он бы расхохотался до слёз. Лене никогда не нравились студенты — то они слишком самоуверенные, то слишком глупые, в каждом она находила минус, только бы подогревать своё желание скорее с ними закончить, а тут по-другому.       Лена закинула ногу на ногу, складывая руки в замок перед собой.       Зимина была как… как живое воплощение ласки, как всё хорошее и лёгкое на свете, удивительно даже, что она и в девятнадцать лет осталась такой. Женщина оторвала руку от губ, которые поглаживала задумчиво.       Ей редко дарили цветы. Муж, принося их, делал это как бы в шутку, потому что уверенная и весёлая Лена, которая ненавидела весь мир (кроме мужа, как и положено по закону совести в браке), была для него больше боевой подругой, верной напарницей, кем-то, с кем можно было бы построить дом, посадить дерево и вырастить двух прекрасных дочек (которых ненавидеть тоже было нельзя), коллеги в ней видели железную леди, которая маму родную продаст за собственные принципы, а сама она уже так привыкла, что всё её воспринимают такой, что забыла, кто она есть на самом деле. Только рядом с Алей вспоминала, что вообще-то она очень всё любит. И студентов, и работу, и высокое небо и свежий свежий воздух, и шипящее радио на кухне. И эти цветы… какими они были, Господи.       Алёна ведь так ошибается, думая, какая Лена хорошая, какая обаятельная и обворожительная, она же на самом деле такая несчастная, потому что растаяла от цветов, которые принесла домой и поставила на рабочем столе, сделав фотографию на телефон. Лена уже и забыла, как она раньше любила студентов, как бежала на пары, летела, будто слышала трепет крыльев за спиной, как улыбалась охранникам, как весело со всеми здоровалась. Как носила юбочки и блузочки, такие аккуратненькие, как улыбалась студентам, но не как «Алёнина Елена Николаевна», а как «Алё-ёнина», как «Лена», которую за глаза называли не «ваше высочество», а «Леночка».       Глупость. Лена тряхнула головой, отгоняя странные мысли. Когда это было? Лет пять — семь назад? Наверно уже десять.       Смотрела на цветы и думала про Зимину, про эти тонкие холодные пальчики, потому что, как только девочка вынула их из-за спины, у Лены внутри появилось такое странное увеличивающееся чувство счастья, после которого девочку хотелось потискать, погладить, выказать хоть какую-то ласку, которая ранее досталась только новорождённым дочкам, которые пахли наверно так же вкусно, как Зимина в тот момент.       Жалкая-жалкая Елена Николаевна, которая попала в зависимость от маленькой девочки, сама того не понимая.       Суета и рокочущий шум наполняли аудиторию до краёв, напоминая кастрюлю с кипящей водой, ровно до того момента, пока в неё не зашла Алёнина, бросая книжки на стол и ставя только что взятый чай. Она сегодня отчего-то в крайне гадком настроении, потому что даже не поздоровалась, сразу же открывая свою тетрадку и, тихо сопя, начинает её листать. — Её высочество злится, — Катя тихо шепчет, заставляя меня к ней чуть наклониться, но раньше, чем я успела кивнуть, Елена Николаевна подняла свои грозные глаза, рассекая воздух между нами, как ножом, чтобы прекратить общение.       Сегодня перечить ей я не была готова.       С той фотографии, которую я от скуки нашла в очередной раз обшаривая сайт вдоль и поперёк, чтобы ещё раз заглянуть в строгие пепельно-серые глаза с личной странички сотрудника, на котором хранила вся информация об Алёниной, но, в разделе «история факультета», заглядывая каждому в лицо, я получила нечто больше — она улыбалась, но совсем не как сейчас — тогда она была похудее, на первый взгляд почти школьница в очёчках и тёмном шерстяном костюме, казалась выше. Я бы и не догадалась, если бы не подпись, потому что там она выглядела уж слишком сладко.       На том «привете» из двухтысячных она стояла, так изящно и застенчиво соединив колени ног в черных капроновых колготках, чуть оторвав пятку одной ножки от пола, так, что острый носик расшлепанной балетки едва касается шершавого асфальта, и мягко удерживала невесомым касанием около себя объёмный букет, когда это было ещё законно, вжимая голову в плечи, и не смотрела на фотографа да и вообще в камеру, отводя глаза куда-то в сторону, с той же манерностью задрав недовольный носик, и старалась, кажется, скорее уйти. Наверно, подобное внимание смущало двадцатисемилетнюю на тот момент малышку-преподавательницу, которая мелькнула ещё на паре снимков с пожилыми и опытными людьми, в основном мужчинами. Рядом с другими сотрудниками, которые по всей моде того времени были с начосами, с лаком на волосах, не говоря уж о женщинах, некоторые из которых так увлеклись, что сейчас выглядели до смешного глупо, Лена была самой натуральной — волосы ниже плеч лежат двумя аккуратными частями, на лице кажется нет ни грамма косметики.       Она была малышкой и сейчас, только в ней как будто эта черта долго и мучительно спала, насильно запертая, потому что сейчас, спустя десять-пятнадцать лет, в ней осталась только равнодушие и чванность, хабалистость, если хотите.        А какая у неё всё-таки улыбка, она наверно и смеётся по-другому, когда… — Так. — Поднимает глаза, закрывая блокнот. — Надеюсь ваши отметки вам понравились, — сказала она так равнодушно и спокойно, будто это был пятидесятый вопрос из десяти, — но есть вопрос более важный… Если кто-то не знает, я отвечаю за научную деятельность в университете…       Удивила. Всех, но не меня — на фотографии было подписано, что она с самого основания работает заместителем декана по научной деятельности. Мне тогда показалось, что там опечатка, но она была так указана везде.       Лена мало о себе говорила, да и не интересовался никто особо, большей частью потому, что она совсем не производила впечатления важной фигуры — любит поговорить, опаздывает, никогда даже слушок о её работе не доходил, для всех Алёнина была просто Еленой Николаевной, её многие даже считали просто на просто неудачницей, потому что имея статус профессора, она не участвует в конференциях, не ведёт никаких особых семинаров для студентов, даже не заикнулась ни разу о чем-то таком.        Она даже как-то изменилась в этот момент у всех в глазах — надменность стала очевидным дополнением к командирскому посту, а её редкая и удивительная доброта, которую она словно прятала в рукаве теперь была особенно волнующей, как звезда с неба, врученная тебе преподавателем, который носил их в кармашке. — И в этом семестре мы должны с вами сделать несколько исследовательских работ, желательно межфакультетских, поэтому я и говорю вам. — Должны?       Бросает взгляд на задний ряд, откуда поступил вопрос и только разводит руками, беспристрастно пожимая плечами. — Ректор настоятельно рекомендовал. Ничего сделать не могу. Партия сказала: "Надо!" Комсомол ответил: "Есть!" — Складывает руки перед собой в замок. — По возможности, если кто-то хочет помочь нам в этом по собственному желанию, буду очень рада, кого-то найти придётся в любом случае. Когда определитесь, просто подойдите к преподавателю, с которым вы хотели бы работать и скажите ему, отказать не должны, я всех предупреждала.       Люди после окончания этого странного разговора как-то так быстро и шумно начали собираться, наверно это так звучало из-за суматохи и обсуждения, которые грянули, как только Алёнина сказала «на этом всё, всем спасибо», и уже начала собираться, отрезая этой фразой напряжённую и испуганную тишину от долгожданной перемены. А я… а я уверенной походкой шла к ней, сжимая сумку руками, с ужасом понимая, что иду почти на верную смерть. — Елена Николаевна… — Слушаю. — Не отвлекаясь от дел сказала она, больше концентрируясь на папке с бумагами чем на мне, хмурясь. — Я хотела сказать, что выбрала. — Что ты выбрала? — Преподавателя.       Женщина отвлекается от сборов, так глуповато улыбаясь, смеясь даже немного, и глядя на меня с таким умилением, что мне неловко становится от того, как она смотрит на меня — как на дурашливого котёнка, вывалившегося из мешка. — И кого? — Вас.       До этого она смотрела на меня, больше заворожённо, чем внимательно, информацию она, конечно, воспринимала, но только делала это с каким-то одолжением и умильностью во взгляде. И, как только я сказала, всё осталось по-прежнему, за одной маленькой деталью — взгляд стал таким осознанным и понятным, концентрируясь на мне одной. — Меня? — Переспрашивает, как будто не расслышала. Ясно и отчётливо угукаю уже с таким удовольствием. — Ну… хорошо. — Собирается выходить, улыбаясь самой себе. И куда только девалось её плохое настроение? — Информатика? Вы уверены? — Конечно, иначе бы не пошла. —…К самой вредной тёте в университете? — Шутит, хотя чем больше она это делает, тем больше мне начинает казаться, что это просто защитный механизм, с помощью которого она просто пытается утвердить своё положение. — Типа того.       Только успеваю сделать быстрый полу прыжок — полушаг в сторону, потому что Елена Николаевна, поджав губы, вдруг опускает папку, пытаясь хлопнуть меня ей по мягкому месту, а я только со смехом отпрыгиваю в сторону, придерживая юбку сзади руками и смеюсь, делая вокруг неё полукруг, пока она, пождав губы, чтобы не рассмеяться, дробно стучит каблуками. — Стыдно, Зимина, очень стыдно. Когда отметки клянчить начнёшь?       Возвращаюсь на своё место, всё ещё глядя на черную папочку, которую она держала около бедра — в угрожающе близком для очередного удара положении. Ещё и этот довольный взгляд. — А вы поддаётесь?       Фыркает. Но я вижу ту Лену, которая посмотрела на меня в музее с фотографии — недовольную, всё с тем же длинным носом, с теми же соболиными бровями, немного поредевшими за последние годы, но с новыми, такими непривычными мне чертами в лице — с умилением и удовольствием от работы, которых я кажется не видела в её лице никогда.