Моя милая Л

      Собиралась ли я идти после пар домой и спать? Нет, конечно. Полина Андреевна — человек, которому я верила, потому что, несмотря на положение и строгость, она располагала к себе именно честностью и благосклонностью, пониманием и терпением. Несмотря на приличный возраст, она смогла сохранить ясность ума, здравую оценку и честность в первую очередь по отношению к самой себе, да и к другим впоследствии тоже.       И как хорошо, что именно её я встретила, когда зашла на кафедру фундаментальной информатики. Она сидела за своим столом в уголочке, что-то писала, занося данные тонкими скрипучими пальчиками в компьютер, а когда я появилась, тихо здороваясь, подняла глаза, приоткрывая рот, будто собиралась поругаться за то, что её отвлекли, но поняв, что это я, цокнула, начиная улыбаться. Видно, что она уже ко мне привыкла. Да и Лена часто на неё ссылалась, я как будто уже дружила и с ней. — А вот и наша звезда, — от кого угодно это звучало бы упрекающее или даже саркастично, но Анечкина обладала самым ласковым и добрым тоном из всех, поэтому звучало это больше приятно. — Здравствуйте. — Киваю, проходя к стульчику и садясь на краешек.       Полина Андреевна уже как будто и думать забыла про работу, складывая руки под подбородком и глядя на меня умилённо. Даже неловко от того, насколько она внимательно и изучающе на за мной наблюдает, как будто ловит каждое движение, каждый вдох, и только вздыхает, что-то замечая. — Удивительная ты фигура, Алён. — Начинает первая. — Вот сейчас Алёнина придёт, ты что ей скажешь?.. — Вы же говорили - она успокоится. — Говорила. Но я не провидица, — признавая свою вину качает головой. — Вроде всё нормально, но что-то она всё равно не весёлая. Но и ты тоже учудила, конечно… — С улыбкой опускает глаза, снова начиная что-то писать. — Нет, Лен, я понимаю, что страшно, понимаю, что глупо, ну ты Себе нервы не трепи. Ну погуляла, ну не ночевала. Живая же. — Ещё какая! — Качает головой, пытаясь продолжить работать, но видимо злится сильнее, поэтому оттолкнув от себя бумаги, откидывается на стул, складывая руки на груди. — Нет, ты понимаешь, что она была на у-ли-це. На улице! — Разводит руками. Полина Андреевна кивает, показывая, что усвоила информацию, Лена продолжает. — А если бы что-то случилось. Ты вообще наш район видела? — То, что она последняя виделась с тобой, не значит, что ты была бы во всем виновата. Много студентов дома не ночуют. — Пожимает плечами Анечкина, заваривая себе чай.       Не смотрит на Лену, потому что понимает, что бы она не сказала, подруга не успокоится. Она слишком горяча сейчас, и ей нужно просто выговориться, и Полина специально задаёт вопросы, тыкает в раздражённое место, освобождая его от грязи, как врачи чистят абсцессы. А всё для того, чтобы из Лены, как из вулкана вышло всё, каждое слово, каждое переживание, каждая мысль, которую она умолчала, оставляя её в итоге пустой, уставшей и может даже несколько равнодушной.        Полина знала уже Лену достаточно времени, чтобы запомнить, что она не тот человек, который забудется через денёк другой, если её что-то волнует, она так и будет варить себя саму в этом, нарочно ни с кем не говоря, потому что, как она много раз говорила, оправдываясь перед добродушно настроенной Полиной: «Я не хочу напрягать тебя своими проблемами», а в итоге единственный, кто ими грузился — это она сама.        Но это был не тот случай. В женщине как будто рог изобилия открылся, она говорила и говорила уже на протяжении получаса или даже больше, Полине уже начало казаться, что Лена придумывает и накручивает драматизма, но она то и дело возвращалась к одному самому главному факту: «Что бы я делала?», из чего женщина делала вывод, что больше всего на свете Лена переживала именно за Алю, и что она не находила себе места сейчас даже не потому, что боялась того, что с неё за это спросят, что она будет в чём-то виновата, а потому, что она именно сейчас боится того, что миновало. Страх перед тем, что могло бы произойти — это признак настоящей привязанности.       Полина давно заметила это за Леной, такое иногда случалось с преподавателями, с Леной, конечно, редко, потому что она была более успешна в ненависти. Её можно было поздравить с дебютом.        Женщине было даже удивительно, как она, так по-особенному нежно, со всей своей агрессивной и нетерпеливой страстью жизни, её так горячо любит. Это проявлялось в каких-то совсем дурных вещах, зато настолько явно, выпираясь из общего пейзажа, что не понять было невозможно. Анечкина даже в отношении её мужа такого не видела, дочерей.        Муж у неё был замечательный человек — порядочный, ответственный, работящий, хороший товарищ и харизматичный в своё время молодой человек. Девочки — Маша и Алиса — загляденье. Ответственные, самостоятельные, порой нетерпимые, но правдолюбивые. Однако общей отличительной чертой этой семьи была странная, даже несколько неловкая и слишком громкая честность. Импульсивная и жестокая,как неумолимое биение жадных до жизни сердец. Их девизом можно было сделать: «Страшны в гневе, великолепны в дружбе», потому что самое главное, что о них мог сказать кто угодно — это их сумасшедшая, пламенная и опаляющая любовь, разрушительная, злая и жестокая ненависть, волчья, почти что рыцарская верность. Всё у них было откровенное, громадное и чистое, концентрированное, как едкая кислота в банках у химиков. А Лена была просто эпицентром всего этого. Сердцем всей этой странной семейки.       Именно поэтому по Алёниной было проще простого всё понять. Единственное, что смущало — именно Такого раньше не было. — Но Алёна не много студентов, она девочка. — Лена упирается руками в стол, запуская руки в волосы и убирая из назад, чтобы свободный лоб и виски обдало свежим воздухом. Устала. — Ты её видела, она же ещё ребёнок. — Ей девятнадцать. — Напоминает Полина. Лена ударяет слабо кулачком об стол, сползая на него головой.       Полина улыбнулась, хихикнув Лена и сама не понимает, что может кого угодно покалечить. Только по какой-то неведомой причине Алену это едва ли трогает. Девочка абсолютно к ней толерантна, как из чугуна сделана, что так необычно, ведь рядом с Алёниной все превращаются в испуганных зайчат. Сами штабелями укладываются, только бы её злить.       Вот Полина и лицо спрятала от возбуждённой женщины, потому что это была ни разу не Аленина, которую она знала, потому что про кого угодно она говорила, когда ругалась: «Лоб двадцатилетний! Клянчит он отметки, и не стыдно, взрослый парень уже, а с женщины, с преподавателя канючит! Позорище!»        В такие моменты она злилась страшно, возмущалась, воспринимала каждого как чужого, взрослого, как единицу системы, в которой она была источником информации, а он тем, что должно было её впитать. Малейшее отклонение — нарушение порядка, которое она не принимала совершенно. Злилась и игнорировала все уговоры. А тут вдруг всё с ног на голову, а Лене хоть бы «хны», женщина так искренне негодовала, как будто и не было этих семнадцати лет возмущений на студентов, которые ведут себя, как дети малолетние. — Лен. — Полина поворачивается, упираясь руками в бока, и глядя со всей материнской строгостью на подругу. — Ты о ней говоришь, как о ребёнке. Было и было, вы с утра на весь коридор кричали, я людей отгоняла стояла. Подняла тут шум с утра пораньше. — Фыркает, и видя, что Лена подрасстроилась, трясёт головой, отгоняя плохие мысли, и улыбается, говоря уже много мягче, как говорят няньки с детьми, хотя Лена далеко не ребёнок, в свои сорок она считала себя весьма образованной и собранной. — Переживаешь… — Лена смотрит на неё, как провинившийся щенок. Как будто так быть не должно, но оно есть и ей за это стыдно. — Хорошая она девчонка. Терпеливая. — Ты её после видела? — Полина, отпивая чай, кивает, садясь за стол. Не смотрит на Лену, уже принимаясь за работу. — Она не плакала? — Полина отрицательно качает головой. — А то я боялась, тихо так вышла… — крутит пальцами перед собой задумчиво, затихла. — Я тебе говорю терпеливая. Ты ей тоже нравишься, мне кажется. Уж во всяком случае у вас это всё… взаимно. — Хмыкает, одновременно со звуком разблокировавшегося компьютера. — Алён, иди до буфета, воды в чайник набери, чая попьём, как раз Елена Николаевна придет.       Встаю, забирая с собой агрегат и иду по пустому коридору, рассекая тишину и мрак. И так бы и шла, уже возвращалась бы, если бы меня не остановил уже давно знакомый, грозный, как сам гром и гроза голос. Эти каблуки… Это дыхание… как она быстро и грозно шла, как махала, сжатой в кулаке папкой, как поджимала губы… — Стоять, Зорька, — слышу каблуки, выбивающие из плитки на полу искры, и стою, чувствуя, как спину начинает обдавая жаром. Ленкиным жаром. — Я тебе что сказала делать после пар, Алён? — Не помню. — Прикидываюсь дурочкой.       Стоит передо мной, глядя прямо в глаза, на грозно, её по-кошачьи прищуренные глаза сверлят меня презрением и… уважением? Она как будто довольна, что я ей перечу, не показывает этого, только сильнее хмуря соболиные брови, которые чуть дёргаются от напряжения. — И не стыдно врать… Проректору, между прочим. — Шантаж. — Улыбаюсь сама себе, пряча улыбку в полу. — Я же говорила с тобой по-другому нельзя! — фыркает, убирая бумаги подмышку и снова глядя на меня, после того, как посмотрела в телефон, удаляя лишние сообщения и закрывая вкладки, как будто готовясь сконцентрироваться только на мне.       Вздыхает, когда, убрав телефон за спину, поднимает глаза и долго-долго молча смотрит, будто думает. Такая задумчивая, потухла в миг, как будто отключилась, сбилась программа.        И вдруг говорит так спокойно и мягко. — Ты меня когда-нибудь в могилу сведёшь, божье ты наказание… — Закрывает глаза, качая головой, смотрит в телефон, как уставшая после работы мама. — Тебя Полина Андреевна послала за водой? — кивает на чайник. И я киваю. — Пошли вернём ей чайник, — оглядывается по сторонам, будто проверяя есть ли у неё ещё дела, но не найдя ничего, снова смотрит на меня, — и я видимо тебя до дома доведу, раз ты даже со второго раза сама не справилась… Чудонько моё бестолковое...