Моя милая Л

      Лифт почти закрылся, когда я выбежала на площадку, откуда они уходили. В темноватом старом коробке, пропитанным по-советски старым и желтым светом, была только одна фигурка в синем строгом костюме и с самым милым лицом на свете. Лена читала что-то в телефоне, опустив глаза, и ждала, пока двери закроются, а я уже точно знала, что делать.       Сорвавшись с места и держа все свои сумки, чтобы ничего не растерять за этот мини-марафон, я устремляюсь туда, в последний момент засовывая руку в щель, которая, захлопываясь, отдавливает их мне, затем послушно открываясь. Лена вздрагивает, отрываясь от телефона и с осуждением смотрит на меня, поджав губы. Мне так это нравилось, так возбуждала вся эта тупая игра, в которой я как будто творила что хотела. У меня получалась какая-то совсем дикая чушь, занимаясь которой я радовалась, как ребёнок. А Лена? Лена — человек совершенно без комплексов — жила по принципу: «Чем бы дитя не тешилось, лишь бы не вешалось».       Я касалась её ноги под столом, когда она сидела на онлайн-конференции, и видела, как пухлые щёки заливаются румянцем. Утягивала ручки, листочки прямо у неё из-под рук, заставляя её писать заметки в ежедневнике не черной пастой, а цветными карандашом или текстовыделителем. А она сохраняла ангельское спокойтвие. Строгие и проницательные глаза оставались прежними, брови строго сведёнными, а лицо заискивающе непоколебимым — она не изменяла себе, внимательно слушая лекторов и задавая беспощадные каверзные вопросы, всё-таки приглашённый профессор — но на щеках так очаровательно проступали два алых пятна, накрывавшие, как у детей с диатезом, скулы, щёки, и заканчивалось где-то на нижней челюсти. Она только приподнимала маленькую ручку, прикрывая рот, будто думала, или чуть скидывала волосы вперёд, а иногда, гордо вскинув голову, показывала и мне в том числе это: «Видишь, что сделала? Не стыдно тебе так издеваться над любящей тебя преподавательницей? А должно быть…» «!» — сверкнув жгучими глазами, добавляла она взглядом. Понимала, что со мной бесполезно спорить, ругаться она никогда не ругалась, делать замечания, сидя с включенной камерой, тоже не могла, вот и приходилось краснеть, бросая на меня взгляды а-ля «Я тебя убью когда-нибудь, душа моя».       Меня забавляло, как, останавливаясь рядом и небрежно касаясь плеч, как бы случайно, пока пыталась поставить руки на стол, я вводила её в сладкий ступор и осуждение. Она продолжала что-то быстро говорить, но нить разговора становилась все тоньше и тоньше, она, теряя напор в голосе, как добро из худых напрочь карманов, к концу этой речи затихала, как будто понимала, что в её словах нет смысла, потому что я и так все знаю и понимаю, и улыбалась, закатывая глаза. Фыркала и отворачивалась, начиная снова работать, будто не замечает меня. Мне в наказание.       Сидя на паре или на кафедре, я, вытянув ногу под столом, как несмышленый, но влюбленный котенок, тыкала носком ботинка в её носок, мягко упираясь, и ловила на себе вопросительный взгляд, полный педантичного осуждения и умиления, но такой дружеской привязанности. Она не злилась и не осуждала, просто принимала, в том числе и участие, нередко отвечая, несмотря на застенчивые и умилительные реакции. — Так можно и пальцев лишиться, — кислотно отвешивает она, снова опуская глаза в телефон, пока я пыталась отдышаться, глядя ей в глаза бешеным взглядом.       «Это ради тебя, котёнок». Улыбаюсь, начиная пошаркивать ногой по полу, как застенчивый ребёнок. — Думаете?        Громко и однозначно угукает, читая какой-то документ, и пролистывает его указательным пальчиком, хмурясь. В «незамечайку» играем… что ж, не в первой. Любимая Ленина игра, потому что она любит притворяться строгой тётей, как будто она выше всего этого. Воротит нос от шаловливого ребёнка, как будто боясь признаться самой себе, что у неё внутри живет такой же, и даже это строгое и равнодушное «угу», которое она отвесила мне, было насквозь пропитано улыбкой и игрой, что говорило о её крайней благосклонности ко мне. Я её знала — другому бы она указала пальцем на дверь или, что ещё более ожидаемо, просто покинула лифт, ни сказав ни слова, и пошла бы быстрым шагом по лестнице, оставляя человека в стыдливом и осуждающем молчании, полного её ненависти к дурачкам-людям, которых она презирала, и все это знали.        Она очень талантливо вообще унижала людей, и ведь не придерёшься, просто вышла ведь.       Двери смыкаются, и лифт со свойственным столетней рухляди скрипом трогается, пугая нас тихим гудением и слегка моргнувшим светом.       Обычно, стоя в лифте, я неизменно оказывалась рядом с ней, даже в толпе. Со стороны могло бы выглядеть, как будто я ребёнок, жмущийся к маме, потому что Лена, стоявшая уверенно расправив плечи, чувствовала себя комфортно даже в давящей шумом и массой толпе, умудряясь и что-то прочитать в бумажках, и позвонить кому-то и написать сообщение, пока все терялись и жались друг к другу, пугаясь тихого скрежета снаружи кабины. А я жалась к ней.       Конечно, она чувствовала моё присутствие. Поднимала взгляд, отрываясь от своего какого-нибудь чтива, небрежно заглядывала через плечо и видела мои игривые довольные глаза, робко прячущиеся у неё за плечом. Иногда ухмылялись в ответ, иногда, не меняя эмоции совершенно, возвращала глаза в бумажки, но не отходила, как будто понимала, как мне важно быть с ней рядом, и предоставляла мне свою спину, с мирно покачивающимися волосами, руку, сжимавшую в подмышке бумаги, да и вообще всю себя. Строгую, аккуратную, колючую для всех, но не для меня. Моя мама-кошка всегда была рядом со мной.       Но теперь нас двое. Позволяю себе шалость — глядя строго перед собой, указательным пальцем касалась её расслабленно опущенной руки с красноватыми после улицы холодными и сухими пальчиками с массивным серебряным кольцом и бедра, затянутого в юбку, которое случайно попалось мне на пути. Его я трогать не хотела, но почувствовав ткань, а под ней мягкую и по-человечески тёплую кожу, не отдёрнула.       Не двинувшись, стоит. Чувствует ли она это? Конечно. И от чего-то не убирает руку, не отходит, стоит, продолжая читать указ о начале вакцинации от гриппа, будто и нет меня тут совсем.       Подушечкой пальцев проникаю в расслабленную ладонь, задеваю ложбинку руки и задерживаюсь на подушечке мизинца, который согласно прогибается от моего касания.  — Ален… — не убираю озорного касания, чувствуя, что пламя то ли злости, то ли азарта в ней только жарче, хотя она даже не смотрит на меня. — Алена. — Говорит настойчивее, но без агрессии в голосе. Будто сейчас просто не время, а так она не против, сейчас только дочитает, всё-таки от начальства пришло, документ… Отвожу взгляд, будто думаю о своём, хотя все ещё держу её крохотный милый мизинчик, мягко прикрывая этот грех сумкой, висевшей на плече, чтобы случайные свидетели нас не застукали. А она не отпускает. Молчит. Проводит пальцем по экрану и, упершись в конец документа, выключает телефон, спокойно и неспешно убирая его в папку, и так же спокойно защёлкивает заклёпку на ней, удостоверяясь взглядом в надёжности. Чуть хмурится, проверяя циферку на табло, так неторопливо и спокойно, буднично. …Поднимает небрежно руку, нажимает кнопку остановки лифта, но я даже не успеваю почувствовать прекращение движения, потому что не прошло и мига после этого жеста, как Лена, как ласковая кошка, накрыла меня, впиваясь в губы. Не жадно, не едко, мягко, хрупкой и дрожащей прерывающейся ниточкой дыхания… С такой нежностью и трепетом касаясь дрожащими от страха и волнения губами моих, что мне казалось, будто она вот-вот рухнет в обморок, у неё даже ноги подкосились. Знаю, потому что чувствую, как она держится за меня, едва-едва касаясь невесомыми руками за плечи пальцами. Она закрыла глаза. Под дрожащими на алых щеках ресницами растерянный девчачий взгляд который она не покажет никому, поэтому прикрывает глаза, чуть хмуря брови. Так близко, так сладко, так робко, нежно. Не лезет с пошлым языком, как кровожадные и похотливые дамочки; только касается мягкими губами моих, со всей горячей и слезливой влюбленностью девонки, какую можно вложить в неуверенный, но особенно юный, только что родившийся, как сонливый блаженный ребёнок, поцелуй.       Это ли Лена? Да. Она всегда была такой, просто внутри. Для всех строгая-строгая Лена, а на самом деле девочка напуганная, неуверенная, стеснительная. Стоит, поджав сухие с ноготками в меле руки, и цепляется за тебя, потому что ты сильнее, потому что ты должен её поддержать, а ни кто-то другой. Она доверила всю свою слабость и нежность тебе, не сломай, защити от того, от чего она пряталась за строгостью и злостью. Мягко глажу её по горячей шее, массируя кончиками пальцев, пока она не отстраняется, не убирая лица из моих рук, держащих её, как розовый бутон. Как приютская кошка ластится к ладоням, которые я не убрала от неё, сама кладет щеки в руки, мягко склоняя голову и глядя потемневшими от робкой жадности и удовлетворения глазами. Не могу себе отказать в удовольствии и мягко глажу её вялую уставшую щеку большим пальцем, на что она, согласно закрыв глаза, стоит, не отдаляясь. Впервые вижу её так близко… Под глазами нездоровая серость, граничащая с мимическими морщинками улыбки и россыпью невзрачных и блеклых, но наверно по молодости очень ярких веснушек, покрывавших и её длинный горбатый нос, и мягкие от возраста щеки, и впадинку скул, уходя куда-то во вьющиеся из-за небрежной укладки волосы. Под легкой вуалью духов от неё пахнет… Человеком. Работающим, переживающим, вечно куда-то смешащим, нередко злящимся, нервным и… Усталым человеком.       Закрыв глаза, не двигается, спокойно дыша и не убирая обветренных рук с плечей, будто впервые за целую вечность замерла, понимая, как же все-таки устала куда-то бежать.       Чувствую животом, к которому Лена доверчиво прислонилась, как у неё тарабанит сердце — взволнованно, пропуская удары, как будто, отбивая ритм, барабанщик едва-едва касается палочками поверхности, барабаня песню испуганных и влюблённых сердец, кажется его можно спугнуть неосторожным дыханием. Поэтому я едва-едва дышу, глядя ей в лицо, на опущенный вниз глаза с веерами-ресничками.  — Это…  — Молчи, блин, — закатывает глаза, и ещё несколько секунд так постояв, качает головой, отстраняясь. В уставшем, с паутинкой уже уверенно залегших морщинок под глазами лице читается покой… А у неё корни отросли, поблескивая серебром. Если близко смотреть… Если она позволяет это видеть. Поправив волосы за уши, нажимает кнопку движения, и мы трогаемся. Впервые замечаю, какая она уставшая. Не именно сейчас, а в принципе, она была такой как будто всегда, просто сейчас она впервые достаточно близко, чтобы я смогла учуять запах бессилия, увидеть на расстоянии пары сантиметров в глазах, которые искрили, как оголенный провод каждый день, изнурение и печаль, покрытую легкой, как тюль, саркастичной улыбкой.       «Какая я безнадежная, верно? »       Выходим на разных этажах, но думаем друг о друге… Она на информатике у триста двадцать второй группы, прыгая у доски и активно жестикулируя перед факультетом электроники и электронных систем, а я на французском, у самой страшной женщиной кафедры, которая меня совершенно не пугает — у меня есть женщина, которую гневить ещё страшнее, и всё-таки она моя. Что ж мне тогда сделает эта? Улыбаюсь, рисуя в тетради извилистые линии слов. Прочитаю потом. Чем бы дитя не тешилось, лишь бы не вешалось…