И все мосты пали

Сибирь 1857

Весной те места, куда в основном ссылают на каторгу, а, как правило, это не столь отдаленные северные округа, имеют самый человеконенавистный вид: адский холод, пронизывающая каждое незащищёное место на теле, сырость, огромные сугробы снега с алыми каплями крови тех мужчин и женщин, которые оказались слишком слабы и безвольны, не выдержав исправительных работ, так и остались на веки в этих суровых, самых холодных уголках ада. Григорий едва ли волочил ноги, после изматывающих работ. Он готов был перерезать себе глотку прямо там, только бы вновь не возвращаться на ту же работу. Руки всё ещё пекли, кое-где виднелась кровь — дворянская. А толку то? Если бы кто-нибудь сейчас спросил его имя, Гриша бы не был уверен, что ответит. Он остановился, вздыхая и поднимая глаза к солнцу. Закат был кровавым, но чарующим. Хотелось смотреть, хотелось внимать каждый мазок краски на небе. А потом хотелось стать частью этого неба — раствориться в нём. Небо было лиловым, бордовым, малиновым, и Гриша сравнивал его с каплями крови на стене кабинета отца, когда он не смог выстрелить в голову. В тот момент Григорий от злости ударил рукой по стене, содрав кожу. И теперь небо, пусть такое прекрасное и чистое, напоминало сейчас стены и свою слабость. А в прочем — работа шла дальше. Он был всё время занят делом, изредка имел минуты на передышку или чтобы закурить самодельные сигареты. Иногда его характер пробивался сквозь старую серую одежду и тогда Гриша сцеплялся с другими осуждёнными. Они не терпели в своём круге дворянина, пусть и без прав, бывшего паныча, но они знали, что Червинский никогда не перестанет смотреть на них, некогда крепаков, а сейчас, — убийц, насильников — как на низшее. Даже там, Григорий умудрялся выделиться — у него не было клейма, поскольку ему нужно будет быть здесь всего пять лет, сюда его доправили на повозках, не пешком, как остальных. У него даже была книга, маленькая, которую единожды ему читала Катя. Раньше он думал, что у него ничего нет — Гриша ошибался. Была книга Гоголя и маленький портрет. Гриша всё ещё имел физическую слабость, которая с каждым днём здесь только усугублялась, а потому противостоять становилось всё хуже и хуже, но пока он всё ещё дышал, значит, его дело на земле не окончено, значит будет жить. Только вот часто Червинский думал зачем же он живёт. Если для того, чтобы искупить свой грех, то он не каялся. Ужасная правда, но он был рад, что убил Алексея. И небо теперь напоминало не только кровь на стенах, а кровь на его собственных руках — чужая кровь. Но он не жалел. Жалеть о том, что уже сделано — глупо, а постоянно прокручивать это все в голове — его единственное развлечение. Он был рад, что больше нет следа Косача на земле, что он убрал эту занозу собственноручно. Вот только… Всё же Грише болело, где-то очень внутри, что Катя тогда едва не тронулась. Этого он не хотел, не мог предугадать что будет так. Червинский усмехнулся, вспоминая Катю. Она бы убила его на месте, жестоко и с особым удовольствием, если бы знала раньше. Этим она была так любима им. Эта безудержная жажда к справедливости и к любви, к свободе. За неё она бы убила всех, как и за свою любовь. Всё-таки нет, он жалел. Жалел, что не он был тем, за кого Катя готова была убить. — Ты идёшь? — грубый мужской голос окликнул его. Гриша лениво посмотрел в сторону, где стоял невысокий, но крепкий мужчина, держа в руках поленья. — Иду, докурю только. Не жди меня, — Гриша отвернулся от него, делая затяжку. Отвратительное зелье, а не табак, но туманит разум лучше дорогих сигар. Мужчина ушёл, оставляя после себя лишь следы на снегу. Его звали Алексей, насмешка доли. Это был единственный, с кем Гриша смог общаться здесь. Алеша помог ему во время работ, забывая про дворянский чин Гриши, да и в принципе, всегда мог поддержать разговор, не задавая глупых вопросов. За это Червинский был благодарен. Одному Богу было известно, за что сидел Алексей — тот ни разу не признался. Говорил, что оставалось каких-то полгода до свободы. Вряд ли кто дождался его, мать и отец уже были стариками, когда его увезли, а жена с детьми могла найти нового кормильца. Все остальные, кто были здесь, действительно последние люди в Империи — убийцы, насильники, зачинщики против царя, воры. Они не стеснялись в угрозах и выражениях, им было плевать на законы человечности. И всё же, Гриша чувствовал удовольствие, осознавая, насколько же он выше всех их. И насколько он ниже своего отца. Он думал и о нём. Не часто — постоянно. Отец был его больной точкой, его единственным родным человеком в мире и единственным человеком, который желал Григорию зла. Вряд ли, после всего, что случилось Пётр будет рад видеть сына в своём доме. Куда уж ему, недостойному, до Петра Ивановича. Стыд и скандал на всю губернию. Но Гриша любил отца. И думал о нём, порой скучал, не переставая винить в том, что случилось. Если бы не отец — он бы был не здесь. Он бы был счастлив, не важно с женой или с Катериной, или с любой другой девицей. Матушка была бы жива. Это главное. Этих "было бы" в истории бесконечное число, конца не видно. Только вот реальность одна — он и Сибирь. И другого измерения нет. Для других, безусловно есть, а для Григория уже всё закончилось. А в прочем, всякий конец лишь новое начало. Тогда у него этих начал так же было безусловное количество. Гриша дышал, а снег всё так же кружился. И мысли, его мысли — так же не имели конца. Была ещё Катя. Катя, Китти, Катерина. Его Катя, его вещь. Теперь она, конечно, не его. И он не знает, как она. Хотелось бы знать, что счастлива. Он цинично называл себя идиотом, когда думал о ней здесь. Будто думаешь о чём-то греховном в святом месте. Думал во время работы, думал, когда засыпал и думал, когда видел трупы мёртвых людей, которые не выдержали. Представлял всего энное количество раз себя на их месте, даже тогда, когда вновь думал о Кате. Он часто вспоминал и детство. Гриша помнил Катю отдалённо в своём детстве. Матушкиной крестнице не было там места да и она тогда была совсем маленькой, чтобы Гриша обращал внимание. Однако, всё же он вспоминал как девчонка тянулась к его игрушкам, хотела больше внимания Анны Львовны или Петра, а ещё постоянно была возле Павлины, будто хвостик. Главный парадокс его жизни. Невзрачная маленькая девочка вдруг стала главной целью его жизни. Довела его до исступления и даже в Сибири держала за горло. Более того, для него Катя до сих пор была самой лучшей женщиной в его жизни. Потому да, он хотел, чтобы Китти была счастлива.