И все мосты пали

Тобольская губерния, май 1857

Каждый день здесь проходил пресно и одинаково: безрадостное, хмурое утро заменяла ветренная, непроглядная ночь. Так дни шли за днями; прошёл месяц, наступил другой. Нога, в которую Григорий ещё год назад пустил пулю, все ещё беспокоила, несмотря на то, что была проведена операция, да ещё и опытным врачом. Если бы тогда Нестор Михайлович отдал ему эту злосчастную пулю, Николай не смог бы доказать вину Григория. Именно тогда, в старой заброшенной мельнице он ведь защищался, иначе Косач задушил бы его. А это куда ужаснее, чем умереть от выстрела в сердце на дуэли. Это именно то, что принесло ему так много страданий и стало жирной точкой в его уголовном деле. Он помнил гневные выкрики из зала суда, когда Софья Косач, не отрывая наполненных слезами глаз, впившись пронизывающим взглядом в его лицо, кричала, негромко, но именно её голос до сих пор звучит у него в голове: «Убийца». О да, убийца! В тот момент Григ понимал, что все кончено. Он догадывался, что его ждало в будущем. Письмо отца и слова бывшего управляющего Червинкой, Якова, просто убили в нем всё живое. Григорий даже не помнил, как взял в руки оружие, как приставил его к виску. В мыслях было лишь желание все закончить. Червинский огромное количество раз проматывал эти воспоминания в своей голове. Вероятно сейчас он был жив для того, чтобы все эти тягостные мысли заживо сдирали с него кожу, чтобы душа его мучилась так, как не снилось больше никому. Данте не писал об этом круге ада, но вот он, Гриша живёт в этом. В течении четырёх месяцев каторги у него было две попытки суицида. Снова и снова он тщательно продумывал план своей смерти. Он жаждал биться в предсмертной агонии, желал корчиться от боли — пускай только все эти, разрушающие сознание, мысли уйдут. Он искренне проклинал Алексея, теперь своего друга по несчастью, который дважды вытаскивал его из петли. В последний момент, когда тело Григория потеряв точку опоры, повисло в воздухе, глаза закатились, а лицо начало было синеть, Алексей не раздумывая схватил Червинского за ноги и начал звать на помощь. Охранник, приставленный к этой части каторжной тюрьмы, казалось бы, не особо спешил, да и не совсем охотно перерезал огромное количество спутанных в нечто подобного вида верёвки, бинтов. В тот очередной проклятый, для всех, кто отбывал наказание, день душа Григория не только спаслась. Она обрела ещё одну возможность на искупление.

***

— Поднимайся! Живо! — не успев переступить порог камеры, громко произнёс начальник тюрьмы, где отбывали свое наказание уголовные преступники. Он смотрел прямо на Червинского, давая понять, что обращается к нему, не произнося при этом даже фамилии. Это был первый раз, когда начальство пожаловало к заключённому лично. Соседи Григория по тюремной камере, были крайне удивлены таким визитом и молча, с нескрываемым интересом, ожидали что же будет дальше. Червинский тем временем, медленно поднявшись со своей койки, не сводя глаз с только что вошедшего мужчины, негромко поинтересовался что же привело главного управляющего над всеми каторжниками сюда, да ещё и в такой поздний час: близилась ночь как никак. Как ответ, конечно, получил довольно сильный удар по ноге, в которой ещё полгода назад находилась пуля, выпущенная из оружия самим же Григорием. Знали ведь куда бить, где слабое место, ибо нога так и не оправилась окончательно, да и некогда было: если не каторжные работы, после которых хотелось упасть от усталости прямо на том же месте без чувств, так чуть ли не ежедневные драки, где иногда избивали до полусмерти. — Собирай свои вещи и вон отсюда. На тебя письмо из Нежина пришло — теперь ты будешь доправлен на поселение в Томскую губернию. Пять лет каторги для тебя закончились. Хотел бы я знать кто там у тебя такой добрый и щедрый, наверное все имущество продал, чтобы тебя, мерзавца, выпустили, — злостно произнёс начальник тюрьмы. Григорий не верил своим ушам, но быстро собравшись, спросил: — Мне полагаются какие-то гроши за всю выполненную мною работу здесь? Мужчина громко рассмеялся в ответ: — Слышал я как ты работал — такой труд и пятидесяти копеек не стоит. Ишь ты чего захотел. Ну и наглец. С этими словами он развернулся и ушёл. Червинский мрачно смотрел ему вслед и лихорадочно думал как ему быть дальше, как добыть немного денег, чтобы иметь возможность на самое малое и такое важное — еду. В тюрьме быстро привыкаешь к казённому харчу. Не бродить же по селам, прося милостыню. У отца просить было проще, правда сейчас бы не смог, даже если умирал от голода и жажды, то не попросил и капли воды. Да и вряд ли отец бы ему помог, особенно после всего, что он натворил. Сейчас он и палец о палец не ударил бы. Поэтому Григорий даже думать не смел, что отец как-то причастен к его освобождению. Пока Григ шёл рядом с тучной охраной, которые заблаговременно связали ему руки, пусть и бессмысленно для него самого, ведь сбежать с этого места крайне сложно да и уже не имело смысла, у него всплывали в памяти моменты, когда во время очередной потасовки с преступниками с другого тюремного блока Алексей заступился за него, слабовольного дворянина, который всегда был один против десятка рослых, озлобленных тяжёлой жизнью, мужчин. Да и потом, не считая двух случаев с почти успешным самоубийством, Алёша часто прикрывал его перед смотрителями во время работы на поле или лесопилке, когда у Червинского, не привыкшего к такой тяжёлой работе, кровоточили сдертые до крови раны или адски болела спина — теперь он понимал, насколько трудная доля у крепаков, пусть раньше об этом никогда и не задумывался. Надо бы повидаться с ним последний раз, уличить момент. Червинский знал, что они больше не увидятся с Алексеем, но хотел сказать несколько добрых слов другу. Только он об этом подумал, как вдалеке увидел фигуру Алексея. Как его только пустили к воротам в такое позднее время. Чем ближе они подходили к выходу, тем отчётливее становилось видно бледное, такое же как у Гриши изможденное от изматывающей ежедневной работы, лицо. По тому, как Лёша потирал руки, закатывая рукава поношенной рубахи, Григорий сразу сообразил, что ему не терпелось что-то рассказать. Поравнявшись с Алексеем, один из охранников сказал заключённым, что у них есть минута на общение, затем Червинский должен последовать в повозку, которая уже стояла за воротами тюрьмы, приготовленная для дальней поездки. Оставшись наедине, Алексей крепко обнял Гришу и быстро, пока никто не слышит, начал шептать на ухо: — Тебя хотят убить в дороге. Я слышал, как главный подходил к конвоирам и тихо говорил им о тебе. Я не знаю почему и кто заплатил начальнику за твоё убийство, но это кто-то очень богатый. И вероятно, это хотели сделать уже давно. При этих словах у Григория сердце ушло в пятки. Кто и зачем хотел его смерти? Выпустить, чтобы потом убить? И тут он ужаснулся от мысли, которая пришла ему в голову — несчастный случай. Его смерть будет несчастным случаем. Тогда все подозрения со всех причастных к этому убийству будут сняты. Это ещё больше упростит дело. Особенно для управляющего. По крайней мере лучше, чем смерть в стенах каторжной тюрьмы. Григорий быстро, так же тихо спросил у Алексея: — Что мне делать? Я троих не поборю. Алёша, казалось бы, волновался не меньше. Быстро оглядевшись по сторонам, он достал с рукава что-то небольшое, но длинное, замотанное в тряпки. Не долго думая, размотал вещицу, которой оказался обычный нож, украденный откуда-то. Григорий не успел даже слова сказать, как тот перерезал верёвки на его руках и остатками связал руки так, чтобы при возможности их можно было легко порвать. Затем положил поясной нож во внутренний нагрудный карман, пришитый самим же Григорием ещё три месяца назад — там всегда лежал дагерротип его Катерины. — Спасибо, брат, — произнёс Червинский, посмотрев на Алексея с удивлением и благодарностью. — Ещё когда-нибудь увидимся, брат. Пора идти, — грустно улыбнувшись, ответил Алёша. Он указал на ворота и на конвоиров, которые уже направлялись к Григорию, чтобы отвести в повозку. Не зря говорят, что друзья познаются в беде. Григорий всегда будет благодарен Алексею за то, что тот его столько раз выручал, вытаскивал из бессчетного количества бед. Он понял, как важно бороться за свою жизнь, за право на счастливое существование в мире, полном разочарования и зла. Он должен жить хотя бы ради того, чтобы увидеть Катерину не только на маленьком портрете, который покоился возле его сердца.