И все мосты пали

Не то чтобы она обращала внимание на дождь, который мелкими, но тяжёлыми каплями опускался на землю. Скорее, для Ларисы это было наименьшим из того, на что она могла обратить внимание в тот момент, когда гроб с её мужем опускался вниз, в сырую и черную землю. Она забывала дышать, однако продолжала ровно стоять, даже с какой-то ощутимой твердостью и суровостью. Лицо было едва ли скрыто сеточкой вуали, но все, кто хотел, мог увидеть слёзы, которые скатывались по лицу Ларисы. Она не стыдилась эмоций, не пыталась скрыться от чужих глаз, наоборот, принимала это все со всей мужественностью, которая ещё осталась в её женской натуре. С благодарностью она смотрела на всех тех, кто захотел провести Петра Ивановича в последний путь. На руках её крутился ребенок, который совсем не внимал происходящему, только капризничал от того, что ему приходится находиться в такую дурную зимнюю погоду на улице, а не в теплой люльке дома. Но Лариса была уверена, что всё делает правильно. Пётр любил младшего сына и готов был сделать для Лёвы всё, что угодно — и сын, пусть и совсем маленький, обязан быть здесь, в этот момент. Теперь она и Левушка — последние из этой семьи, кто ещё носил эту фамилию, кто были наследниками целого состояния. Лариса не хотела в это верить до сих пор, ведь ей нужно совершенно другое — родной муж, живой. Льва она передала няне только тогда, когда пришлось кидать землю вслед за гробом. Она вздрогнула, подходя ближе. Сейчас она чувствовала себя как никогда одинокой, чувствовала, насколько уязвима она стала после ухода мужа. Никто не мог подсказать ей, помочь, предостеречь. Лариса взяла сырую морозную землю, кидая вниз, она слышала глухой стук о дубовое дерево. Женщина, не удержавшись, всхлыпнула, вновь чувствуя накатывающее осознание действительности. — Пусть спит спокойно, — отдаленно услышала она чей-то голос, но даже не обратила на это внимание. Ей хотелось ступить вперёд, след за мужем, чтобы только не чувствовать всю ту боль, которая уже разъедала её. Если бы только не сын… Стояла она так ещё около получаса, оставшись совсем одна на кладбище, в окружении таких же старых могил, высоких голых деревьев и тишины. Лева и няня ждали её в карете, но Лариса не спешила возвращаться к ним, кутаясь в теплую одежду, продолжая глядеть на эпитафию. Женщина уже и не плакала — только неотрывно глядела на это место, будто на собственную могилу. А ведь сердце ее и впрямь там же. Никого так не любила, как Петра. Готова была на всё, только бы был нежен с ней, только бы рядом, только бы вновь обнимал так тепло в холодные ночи. Треск ветви вдалеке отвлёк ее. Она испугано вскинула голову, оглядываясь по сторонам и только сейчас замечая вдалеке высокую мужскую фигуру. Женщина испуганно посмотрела на Григория, сразу же узнавая в нём черты лица Петра. Она удивилась, когда не увидела его на самих похоронах, однако нет, он был тут — стоял, как изгнанник, вдалеке от всех, наблюдая за всем этим. Лариса изогнула бровь, наблюдая за его дальнейшими действиями, теперь-то не собираясь идти навстречу первая. Он двинулся, снег и ветки хрустели под тяжёлым шагом и Червинская застыла, глядя на него. Внутренне, она понимала свое превосходство над ним сейчас, но внешне показывала лишь полную отрешённость. — Здравствуйте, — тихо произнесла она, когда Григорий остановился в нескольких шагах. — Замечательно, что вы здесь. Он промолчал, смотря на могилу отца, пропуская её слова мимо ушей. Она даже не удивилась, только продолжая молча стоять на том же месте, сглатывая комок в горле и чувствуя слёзы, который подступили уже к глазам. — Может отправимся в Червинку? Там уже приготовили обед… Вы бы были очень кстати. — Нет, благодарю, — коротко ответил он, наконец обращая свой взгляд на Ларису. — Но в Червинку я ступать не намерен. — Почему? Это ведь ваш дом и более того, Петя был бы рад, если бы вы вернулись туда, — вздохнула она. — Да, это мой дом. И только мой, но я не собираюсь пока что возвращаться, — огрызнулся вновь Григорий, однако смотря на нее, у него уже не были той агрессии и неприязни. Всё исчезло — ему просто стало всё равно. — Я хочу уехать с Левушкой. Не знаю пока куда, но и оставаться здесь не желаю тоже. А такое хозяйство не может быть без хозяина, — коротко и тихо сказала Лариса, удивляясь своей выдержки. Она сложила руки перед собой, глядя вдаль, на выход из кладбища. — Григорий Петрович…я не хочу быть Вам врагом. — Вы мне и не враг, — ответил Григорий на это. — Мне нет дела до Вас. Захотите куда-то уехать — напишите мне известие об этом, не более. Он развернулся, уходя без прощения прочь. Словно этого разговора и встречи не было. Лариса поежилась — ей стало жутко. От его вида, тона разговора и она, кинув последний взгляд на могилу, быстро ушла прочь к своей карете, уже и теряя след Григория. Но далеко он не ушёл — после, присев у могилы, он ещё долго всматривался в сырую землю, не понимая, что теперь лишился и отца.

***

Он пробыл на кладбище ровно столько, сколько мог выдержать несмотря на сильный мороз. Мужчина долго смотрел на свежую могилу своего отца, но не чувствовал ничего, ни следа печали или горечи внутри. Всё разом исчезло, оставляя лишь пустоту в душе. Григорию казалось, что всё это недействительно и сейчас он снова находится в прострации – это была его любимая отмазка, когда мужчина не мог справиться с нависшей на него эмоциональной проблемой самостоятельно. Он боялся этого состояния недействительности, ведь каждый раз переноситься мыслями в Червинку, постоянно чувствовать уже несуществующую боль в ноге, прокручивать в голове желания, то, ради чего он раньше жил – на это более не хватало сил. Вот Григорий вышел за ограждение небольшого кладбища, оставив позади надгробия знакомых ему людей, ранее проживавших в окрестностях и теперь взгляд мужчины был устремлен вдаль. Впереди виднелось поле, словно белое шерстяное одеяло, которым нежно укрывала зимними вечерами мама. Гриша хотел улыбнуться этому воспоминанию да не смог – вместо этого он просто пошел вперед, понятия не имея куда ведут его ноги, полностью доверяя им своё изможденное сознание. Уровень снега мешал ему продвигаться к невидимой цели, заставляя тратить всё больше сил и энергии на то, чтобы дойти до конца. Но когда он будет, когда наступит конец мужчина не знал, потому что сам процесс прохождения по снежным сугробам, с коротковременными погружениями по колено в снежные заносы, доставляли ему некоторое облегчение. Всю свою силу он тратил именно так и конец пути наступил в момент, когда Григ, выжатый словно лимон, медленно повалился навзничь и, не обращая внимания на холод и начавшийся снова сильный ветер, мужчина просто лежал и смотрел в небо. Переломный момент в жизни Григория Червинского наступил и он был именно таким – смерть отца лишь завершила ту стадию перехода от избалованного парня, который не остановиться ни перед чем, если не достигнет своего, неважно каким образом, до взрослого мужчины, лишенного всего. Казалось, будто Пётр Иванович Червинский своим уходом из мира сего забрал не только свои грехи с собой, но и всю грязь с души родного сына. Будто тот монстр, сидевший так долго внутри Григория, его больше нет и уже не будет, ведь теперь он не должен никому ничего доказывать, теперь он словно крепак, получивший вольную от пана и его свобода по-своему выстрадана. Пускай не так, как это бывает у крестьян, но Гриша получил сполна за этот год. Получается для того, чтобы измениться, чтобы очистить своё сознание и душу, он нуждался лишь в мучениях и боли? Чтобы переосмыслить всю свою жизнь и поступки, ему потребовалось лишь несколько раз побыть на волосок от смерти? Это слишком дорогая цена, но, чёрт возьми, она стоила того, чтобы её заплатить! Едва он поднялся с холодной земли, положив своим раздумьям конец, то увидел вдалеке мужскую фигуру, а немного позади неё карету. По мере приближения, фигура становилась отчетливее и вскоре Григорий узнал в ней Александра Васильевича, своего бывшего тестя: господин Дорошенко, мужчина немолодой, а потому стал частенько хворать. Благо, что серьёзного ранее ничего с ним не случалось, но как известно, от старости лекарств нет. Потому лекарь иногда навещал Александра Васильевича чтобы удостовериться в его удовлетворительном состоянии. Видимо сегодня пан Дорошенко решил навестить кого-то, но вот несчастье: колесо кареты было неисправно и потому отъехав более чем на пол пути от своего имения, карета резко покосилась на бок, потому кучер быстро побежал назад в здание за материалами, нужными для починки колеса, а хозяин решил пока побыть на свежем воздухе, что ему было крайне полезно в его состоянии. Григорий решил пройти немного дальше, чтобы не встретиться с человеком, который наверняка был рад слухам о смерти бывшего зятя. Это сделать ему не удалось и столкнуться лицом к лицу с Александром Грише таки пришлось, ведь то, как развивались дальнейшие события никто предугадать не смог бы. Александр Васильевич спокойно стоял в пару метров от своей кареты, но стоило ему ещё немного отойти, как он резко упал на землю, схватившись за сердце. Григорий стал случайным свидетелем данного проишествия и какую-то минуту он стоял и осматривался в надежде на такого же случайного прохожего, как и он сам, но в такую погоду, да и по заснеженым полям никто по собственной воле ходить не будет. Решение было принято моментально, не взирая на последствия, которые могут оказаться для Червинского уж очень плачевными: мужчина побежал что было силы к человеку, лежавшему на небольшом, образовавшемся от колес проезжавших повозок, сугробе снега; приблизившись к хорошо знакомому мужчине, он первым делом потрогал пальцами шею, оголив один её участок от теплого шарфа – дышит. Бросив быстрый взгляд на стоящую рядом карету, а также двух коней, запряженных в нее, Григорий понял, что выход только один – доставить неприходящего в сознание Александра Васильевича в свою родную обитель, точнее это место являлось таковым ранее, но после определённых событий, Григорий испитывал смешанные чувства касаемо Червинки. Но выбирать не приходилось. К дому Червинских было рукой подать, даже с этого места, где находились мужчины, виднелось белое, величественное здание, украшенное колонами и по общей стилистике больше напоминало дворец, построенный по всем законам класицизма, но при этом включая в себя некоторые нотки романтизма — красивый парк, с великолепными, созданными великими мастерами вручную, статуями был особенно прекрасен в зимнюю пору. В такое место хотелось приходить вновь и вновь, но только не Григорию. До него вдруг снова пришло понимание самого главного, благодаря которому жизнь станет чуточку легче — былого уже не вернуть. Всё меняется: места, где проходили самые лучшие годы жизни; люди, которые окружали человека в определённые периоды его жизни и даже сам человек. Его мировоззрение стало иным и то, что раньше так любил и лелеял, то, без чего не представлял своего существования — всё это потеряло свою ценность навсегда и осталось глубоко в подсознании слабой тенью. — Натали... Натали... — слабо шептал Александр, находясь в полуобморочном состоянии, пока Григорий кое-как быстро сооружал транспортное средство, если его конечно можно назвать таковым: сняв из себя  зимнее пальто, мужчина кинул его на снег, привязывая рукава к седлу лошади длинной верёвкой, которую нашёл в небольшом ящике позади кареты. Перетянув мужчину на одежду, Гриша залез на лошадь и очень  медленно поскакал в сторону Червинки, постоянно оборачиваясь при этом на человека позади себя. Это был крайне глупый способ транспортировки, но своими силами дотащить крупного мужчину, который к тому же всё так и оставался без сознания, Григорий никак не мог. Попробовать стоило, ведь это куда лучше, чем бездействие в такой сложной ситуации, где жизнь человека могла прерваться в любой момент. — Что с ним такое? Что случилось? — испуганно спросила выбежавшая на улицу Лариса Викторовна, перекидывая взгляд то на Гришу, то на Александра Васильевича, который всё также лежал без чувств, даже по прошествии получаса. Госпожа Червинская увидела странную процесию ещё из окна дома и поняла: случилось что-то ужасное, раз даже Григорий изменил своим планам и прибыл в Червинку. Молодой мужчина спрыгнул с коня, не обращая внимания на ещё не совсем здоровую ногу и перепуганную до смерти Ларису, которая красными от слез глазами взирала с под опухших век — как она держалась на ногах после такого сложного для неё дня оставалось загадкой. За эти пару дней случившиеся события в Червинке изменили его отношение ко второй жене покойного Петра Червинского. Женщина вызывала у Григория восхищение — если бы она не питала самые светлые чувства к его отцу, то её эмоциональное состояние показывало бы сейчас другую картину. И всё-таки Пётр не заслуживал ни такой любви, ни любви Анны Львовны. — Вызовите врача, скорее! Да помогите же мне! Чего стоите, как истуканы! — кричал Григорий, обращаясь к подбежавшим к нему людям, которые служили в доме, и одновременно пытался тащить Александра в дом. Казалось, их удивлению не было предела — вернулся сын покойного хозяина, который до сих пор считается пропавшим без вести, а зная обстоятельства, то проще сказать погибшим. Многие крепаки, которые были освобождены великодушным Андреем Жаданом уже покинули эти места, только получив вольную от пана, некоторое время считавшийся хозяином Червинки. Но немалая часть людей осталась и дальше работать на хорошо известной им территории и только по той причине, что не знала куда податься и где искать своё счастье. На шум прибежал управляющий Яков, грозно постукивая кончиком кнута о зимнюю обувь он остановился у толпы людей и грозно нахмурившись, приказал ей расступиться. Перед его взором возникла крайне странная картина, сложно было сказать какой её элемент удивил Якова больше: пан Дорошенко, который выглядел очень бледным и лежал на мужском пальто у входа в дом или склонившийся над ним в одном рубашке Григорий Петрович, паныч, который если и остался жив, то должен коротать свои дни в ссылке в далеке отсюда. Управляющий шнырял глазами то на одного, то другого и поток ругани в адрес собравшейся толпы "крепаков-бездельников" так и застрял у мужчины в горле огромным комом. Лариса Викторовна наконец овладев собой, кинула взгляд на Яшу, который беспомощно стоял позади сгорбившись и нервно промолвила: — Яков, ну чего же Вы стоите? Живо бегите за доктором в Нежин! Нельзя терять ни минуты! Возьмите лучших лошадей, двух лакеев и быстро привезите сюда врача! Григорий при упоминании управляющего резко повернул голову и встретился глазами с ненавистным ему человеком — более года назад он лично приказал Якову уйти прочь из этого дома и больше никогда не попадаться ему на глаза и вот этот паршивец снова служит в доме Червинских. Гриша молниеносно поднялся с колен, до того пытаясь привести своего бывшего тестя в чувства, и яростно всматривался в лицо управителя Червинкой. Тот, словно испугавшись этого взгляда, не теряя драгоценных минут, двинулся в путь, пытаясь стереть из памяти гневное выражение лица Григория. По прошествии двадцати минут со времени прибытия младшего Червинского домой, Александр Васильевич уже лежал не на холодной, промёрзлой земле, а в тёплой постели, накрытый до груди таким же тёплым одеялом. Лариса Викторовна сидела на тахте, прижимая трясущиеся руки к лицу, молча смотрела на Дорошенка заплаканными глазами, но мысли её, казалось, были не здесь. Гриша быстро ходил по небольшой гостевой спальне, не обращая внимания на слабую, пронизывающую суставы, боль. Иногда он подходил к окну, высматривая вдалеке карету, которая уже должна была приехать вместе в доктором, но её всё ещё не было. Лариса подняла глаза на Червинского и почему-то сейчас он так походил на своего покойного отца, что такое сходство заставило её сердце страдать ещё больше. — Григорий Петрович, — пытаясь унять дрожь в голосе, сказала Лариса, — я думаю, что сейчас Вам не следует быть в этой комнате. Александр Васильевич может прийти в себя когда угодно и если же он увидит Вас, то добром это не кончится. Гриша остановился, но взгляд его блуждал по стенам дома, в котором осталось так много воспоминаний и они остануться с ним до конца. Не оборачиваясь, мужчина медленно и задумчиво проговорил: — Лариса Викторовна, если бы Вы знали, как же мне чертовски надоело прятаться, жить как изгнанник, скитаться по стране. Да, я заслужил всё это, но более я не собираюсь бежать от судьбы и людей, которые часть этой самой судьбы. Лариса широко раскрыла зелёные глаза, вероятно думая не покинул ли ум этого человека. Она поднялась с мягкого дивана и подошла к мужчине. Теперь она смотрела прямо ему в лицо и могла рассмотреть каждую морщинку, которых, к слову, за год стало намного больше, со для последней их встречи. Чем старше становился Григорий, тем более он походил на своего отца и вот сейчас, глядя прямо в глаза сыну своего покойного мужа, женщина отчётливо видела Петра — живые, умные карие глаза, казавшиеся почти чёрными, всегда излучали уверенность и силу. Но внимательнее рассмотрев неподвижный мужской взор, она увидела грусть и отчаяние в самой глубине тёмных эрачков. Ощущение было такое, словно этого человека давным давно что-то гнетёт, медленно выедая изнутри каждую частичку души. Быть может это совесть? У Григория Петровича найдётся множество грехов за которые ему должно быть не только стыдно, но и противно, ведь его руки навсегда запятнаны кровью невинных людей, чьи счастливые жизни он разрушил. Быть может Гриша не понимает пока что своих чувств, а может просто пытается их подавлять, наивно полагая, что в силах избавиться от собственных терзаний. Лариса не знала наверняка, что она чувствует к Червинскому, но понимала одно — если его увидит Дорошенко, то смысла в стараниях Петра спасти своего сына от верной смерти не будет никакого. Правда слуги, которые видели Григория, должно быть уже разнесли по округе новость о мёртвом паныче, который взялся из неоткуда. — Григорий Петрович, я лишь хочу, чтобы Вы сохранили свою жизнь и то, ради чего старался Ваш отец не утратило своего смысла, — Лариса Викторовна дотронулась до холодной руки мужчины, пытаясь донести всю важность своих слов, но он резким движением отпрянул от неё и удивлённо скинул брови, глядя на госпожу. — Старался свести меня побыстрее в могилу? У него почти получилось! — Червинский гневно впился взглядом в женщину, стоящую перед ним. Его грудь вздымалась от воспоминаний о Алексее, которого убили за то, что тот пытался помочь, а злость за все те счастливые случайности, благодаря которым Гриша остался жив, застилала разум. Лариса умоляюще посмотрела на мужчину, пытаясь усмирить его гнев и потому еле слышно сказала: — Ваш отец сделал все, чтобы Вас освободили из тюрьмы в Тобольске раньше положенного срока. Он понимал, что вряд ли Вас, человека знатного рода, оставят там в живых. Довольно много крепаков отсылаются в те места и все они жаждут отомстить своим панам. Как Вы только могли подумать, что Ваш отец способен причинить Вам зло? Григорий тихо рассмеялся и сел на диван позади него. Лариса же осталась стоять, чувствуя теперь себя увереннее, когда могла смотреть сверху вниз на этого человека, а не наоборот. Мужчина улыбнулся, закрыв лицо руками. Так продолжалось несколько минут, пока женщина вновь не нарушила тишину. — Я читала письмо, я видела его реакцию, когда Петя прознал о Вашей смерти. Ведь он сделал всё, что в его силах, но новость о том, что Вы пропали без вести, а потом было найдено несколько вещей, принадлежащих Вам и тем троим конвоирам... Он был в полном расстройстве, хотя и старался не подавать виду. Той ночью... — задумчиво проговорила Лариса, — Петя оставил письмо на столе и спешно уехал куда-то посреди ночи. Немного позже я узнала, что он отправился на кладбище, на могилу Вашей матушки. — При упоминании матери Григорий выпрямился, сложив руки на колени и молча смотрел на женщину перед ним. Чуть позже он лениво произнёс, будто ему было всё равно на сказанное Ларисой. — Зачем Вы мне всё это рассказали, Лариса Викторовна? Вы думаете, что я поверю в его тёплые чувства ко мне? Плохо же Вы знали своего мужа. — Лариса услышала звук колёс вдалеке — это Яков наконец добрался обратно в Червинку вместе с нежинским врачом. Она посмотрела в окно, увидев карету, которая приближалась к дому, потому женщина поспешила покинуть гостевую спальну и как можно быстрее привести врача к больному. Но у выхода из комнаты, Лариса Викторовна обернулась к Григорию и снова встретившись с ним глазами, тихо промолвила: — Я просто сказала то, что видела и слышала. Вы вправе думать как заблагорасудится, ведь это Ваш родной отец. Но примите тот факт, что люди не состоят полностью только из плохих качеств или только из хороших. Никогда не можешь предугадать на что они способны ради своих близких. Грустно улыбнувшись, женщина вышла, закрыв за собой дверь и оставив Григория на несколько минут бороться со своими собственными мыслями.

***

Вся эта ситуация забавляла Катерину, которая чувствовала себя нашкодившим котёнком, который однако всё равно продолжает шкодить, несмотря на все предупреждения. Она ушла из дома, под предлогом, что ей необходимо наведаться к мастеру и сшить новое платье свободного кроя, но по правде ей просто хотелось побыть в одиночестве, погулять по городу. Проведав мастерскую и выбрав нужный фасон платья, ткань и фурнитуру, Катя в своих мыслях вышла оттуда, не обращая внимания на прохожих. Она была полностью поглощена своими мыслями, обдумывала отношения с Андреем и подавляла в себе мысли о будущем. Ей так не хотелось думать об этом, проживать дважды то, что когда-то случится, чувствовать разочарование опять. Душевного спокойствия она так и не получила, но пыталась хоть немного выстроить вокруг себя стены, за которыми она могла бы спрятаться от других. Катя не чувствовала себя счастливой с самой собой, она не могла чувствовать себя защищённой от всего, её стены были разрушены. И Андрей не мог защитить её. Он только вводил её в свои размышления все больше. Катя перешла через базарную улицу, проходя мимо торговцев, не слушая их громкий крик, идя быстро по заснеженным улочкам. Она смотрела под ноги, не оглядываясь по сторонам, когда случайно натолкнулась на высокого мужчину. Катя екнула, подняв голову и уже приготовившись извиняться, когда увидела Стефана перед собой. — Какая встреча, — сказал Яблоневский так, будто бы не он искал с ней хотя бы минутной встречи, выглядывая её вот уже час. — Катя! — Простите пожалуйста, — она обошла его быстро, идя дальше и всё также не оглядываясь. В груди начало жечь и Катерина уже пожалела, что пошла этой дорогой. Она ступила ещё шаг, когда почувствовала как живот потянуло вниз и маленькие вспышки боли, которые отравляли низ её живота, заставили её едва ли не упасть на землю. Стефан также заприметил её ступор и как резко она остановилась, ища вокруг опору. — Катя! — он быстро подошёл к ней, беря под руку, вглядываясь в лицо. — Плохо? Что болит? Она молчала, пытаясь понять, что с ней случилось и мужчина оглядывался по сторонам, ища свободную извозку. Указав рукой кучеру, чтобы подъехали, он легко обхватил Катю под руки, помогая дойти и усаживая в извозку, смотря на слёзы в глазах и боль на её лице. — В больницу. Скорее же! — потребовал он строго, моля и ища, как облегчить её боль. Спазмы то отпускали, то продолжались, заставляя Катерину каждый раз вздрагивать от боли, а потом выдыхать. Она едва ли дождалась, когда они доберутся до больницы, а потом и лекарь соизволит ее принять. Благо, все это время Яблоневский не отходил, трепетно поддерживая ее под руку и поддерживая. Он не говорил никаких слов, только делал, был рядом и ни на минуту не отпускал. Доктор не дал ему пойти в процедурную вместе с Катей, Стефан и понимал почему. Он лишь пожелал ей мысленно здоровья и терпения, уходя прочь. — Прошу прощения, — он остановил невысокую и молодую сестру, которая куда-то торопилась. — Не могли бы вы отправить посыльного к господину Андрею Жадану? Здесь его жена, ему стоит быть рядом с ней. А потом отпишите и мне, как узнаете, как госпожа Жадан себя чувствует. Я оставлю козачка. — Конечно, — она улыбнулась ему спокойно, проходя мимо и убегая далее по своим срочным делам. Он тут же убрался с помещения больницы, хоть и сердцем желал быть рядом с Катей, пусть и за стеной. Но это ни к чему, ей это никак не поможет. Видно, что ей все равно на него, стало пусто, раз она вновь вернулась к Андрею да и сложно будет объяснить, что же он тут делает, если не отец ребёнка и не муж. А как приедет Андрей, так и вовсе скандала не избежать, это отразится на Кате снова. Ей хватит переживаний, ей нужен отдых. Стефан ещё раз взглянул на окно, за которым находился кабинет, за которым скрылась Катя и после этого ушел, прячась за белой метелью, буквально вскакивая в пустую повозку.

***

Андрей влетел в белые стены больницы, едва ли не сбивая всех с ног, стараясь как можно быстрее достичь кабинета доктора и узнать, где его жена и что с ней случилось. Он бросил все, как только увидел письмо, где было написано о Кате, и достиг больницы за считанные минуты из своей конторы. — Господин! Савелий Федорович, погодите! — Андрей подбежал уже к знакомому врачу, останавливаясь около него и пожимая горячо руку. — Моя жена...Катя, Катерина Степановна у вас. Мне написали. Где она? — Голубчик, да погодите Вы, — он добродушно похлопал его по плечу. — Пани Жадан уже через час может отправиться домой. Она все время нервничает, так что это не удивительно. Мы сделали несколько уколов ей, помогут, если будет дальше отдыхать, — доктор сделал паузу, поправляя прямоугольные очки на переносице. — Сказать «спасибо» следует и тому мужчине, который помог ей и привез к нам. — Мужчине? Какому? — Имени я знать чести не имею, но, кажется, он был хорошо знаком пани, — доктор замолчал и Андрей сразу же догадался о ком шла речь. Какие ещё могут быть мужчины около Катерины посреди дня? И кто бы ещё был таким благородным, как не Стефан? От этого благородства ему стало противно, словно съел вязкую карамель, которая прилипла к нёбу.

***

Григорий Червинский бесстрасно глядел на огонь, который отбрасывал яркий свет камина. В комнате было довольно сумрачно, несмотря на белые огоньки на стенах. Мужчина снова почувствовал как это быть опустошенным изнутри: смерть отца его скорее удивила, ежели расстроила — но на самом деле по прошествии нескольких дней он всё ещё не мог свыкнуться с мыслью, что одного из его немногочисленныз близких родственников больше нет в живых. Остался лишь только годовалый брат Григория — Лев. Пока Лариса с малышом не отбыли в Харьков, оставив Червинку на некоторое время пустой, Гриша видел ребёнка только пару раз. Лев Петрович более походил на мать: мальчик был довольно маленький и худенький для своего возраста, с густыми короткими курчавыми волосами каштанового цвета, большие приветливые зелёные глаза с весёлым взглядом. Узкое квадратное лицо украшал курносый нос и маленькие губы. Даже сложно сказать было ли что-то отцовское в нём, возможно характер — это было бы куда занятнее, чем внешность. В любом случае Григорий понимал, что брата больше не увидит, так как Лариса Викторовна не пожелала больше оставаться в Червинке и поэтому только Александр Васильевич поправился, а на это ушло, как и предполагалось, пару дней, госпожа Червинская тронулась с сыном в дорогу. Перед тем, как сесть в карету, которая ждала её ровно напротив входа в дом, женщина потратила не более пяти минут, перекинувшись несколькими словами со старшим сыном покойного мужа. На удивление, прощаться было трудно: в каждой его черте лица Лариса видела Петра и местами ей казалось, будто вот его молодая копия стоит перед ней, также нахмурившись и гордо выпятив грудь. Но когда она подошла ближе, то на секунду взглянула прямо в глаза Григория, чтобы удостовериться и снова одёрнуть себя за глупости, пришедшие в голову: это не Пётр Червинский. Слишком печальный взгляд у его старшего сына, который выдавал в нём другого человека. Кроме внешней схожести ничего не осталось. Их прощальная беседа была довольно непродолжительной. Лариса Викторовна с минуту стояла молча, рассматривая своё обручальное кольцо на безымянном пальце. Боль снова и снова подступала к её сердцу, передавалась по венам и когда стало совсем нетерпимо, женщина тихо промолвила, не поднимая своих глаз: — Мне очень жаль, что всё так случилось в нашей с Вами жизнях. Ведь мы по прежнему связаны родством, точнее теперь уже лишь мой сын. Я любила Вашего отца, я была готова умереть ради него, ведь он был для меня всем — это я поняла лишь тогда, когда потеряла навсегда... Григорий Петрович, выслушайте всё, что я скажу... пожалуйста — еле слышно произнесла женщина, чувствуя как после её слов атмосфера в прихожей стала прохладной и всё вновь казалось чужим, как в тот день, когда Лариса впервые приехала в этот дом. Гриша снова остановил свой скучающий взгляд на вдове, пытаясь принять внимательное и сочувствующее выражение лица, но он, почему-то, не верил ей. Внутри таилась давняя обида, которая тяжелым камнем сдавливала органы. Лариса Викторовна будто прочитала его мысли и теперь уже подняла свои большие зелёные глаза на мужчину, чтобы более уверенно говорить: — Я до сих пор сожалею, что из-за меня умерла Ваша матушка. Вы слышите, Григорий Петрович, я сожалею! — Лариса разрыдалась в тот же миг, не пытаясь остановить слёзы. — Но не смейте говорить, не смейте даже думать, что я разрушила брак Ваших покойных родителей! Вы лишь обманете себя, считая, что Вы были настоящей семьей. Отец Ваш, Григорий Петрович, счастлив не был, да и матушка Ваша тоже. Я... виновата в том, что любила Петра? — Лариса не смогла до конца произнести всё то, что задумывала и так долго репетировала возле зеркала поздними вечерами, находясь у себя в спальне. Женщина расплакалась пуще прежнего, поскольку нервы её сдали: закрыв лицо руками, она стояла так пару секунд, а затем, видимо, потеряв равновесие, чуть была не упала на пол, но рука Григория, который рывком поймал её, не дала Ларисе этого сделать. Червинская пришла в себя уже немного погодя, когда обнаружила себя сидящей на диване. Рядом стоял Григорий, который напряженно думал о сказанном несколькими минутами ранее. Ему было трудно слышать, трудно воспринимать такие слова, но это всё была правда. У Анны Львовны, как давно было известно, слабое сердце и во всём виноват лишь отец. Лариса Викторона ни за что не разрушила бы их семью, если бы не видела какой любовью пылал к ней Пётр Червинский. Правда и эта любовь прошла слишком быстро и так же угасла, безвременно и скоропостижно, как и умирала Анна Львовна, увидев любовницу мужа на свадьбе у собственного сына. Григорий никогда не был способен к такому роду мыслям, а особенно к их анализу. Он всегда делал дела сгоряча и редко вникал в суть происходящего. Разобраться, вникнуть в ситуацию для него было чем-то странным, иным. Такое его сложная натура никак не хотела понимать и принимать. Но сейчас всё настолько изменилось? Может ли год жизни настолько изменить человека? Мужчина с удивлением про себя отметил, что тот самый тяжелый камень, который ежедневно разрезал его внутренности, заставляя испытывать непомерную душеную боль — его нет. И сейчас хотелось просто обнять Ларису, которая рядом боролась со своей дрожью, но всё же он решил, что этого будет слишком много для неё. Вместо этого Григорий попытался успокоить женщину, уверив её, что никакого зла на её счет он больше не держит. И сказано это было настолько искренне, что сомнений в правдивости слов у Ларисы не возникало. Они разговаривали коротко, но обо всём как старые друзья. — Я был удивлён, насколько у моего отца потрясающий вкус на женщин. Жаль лишь, что по итогу они становились несчастными рядом с ним, — грустно проговорил Григорий, беседуя со своим хорошим знакомым. Яблоневский же слегка улыбнулся, затем подвинулся на край кресла, вынул сигару из рта, спокойно поинтересовавшись: — И что же дальше? Что случилось с Червинкой? Ларисе Викторовне удалось её продать за такой короткий срок? Его собеседник облокотил голову на руку, согнутую в локте, и посмотрел на камин: — Да нет, она оставила всё как есть: имение теперь пустует, за всем остальным Яков присматривает. Больше ведь некого было найти на должность управляющего! — возмутился Григорий, затем снова продолжил своим обыденным тоном, — Лариса Викторовна сказала, что Червинка по праву принадлежит мне и моему брату, а так как документов у меня сейчас нет и по понятным причинам я не могу их себе вернуть — в противном случае я снова окажусь в Сибири... Потому и претендовать на какую-то даже малую часть наследства не получится. Лишь когда Лев Петрович вырастет, достигнет нужного возраста чтобы самостоятельно решать как поступить со своим имуществом. Да и, откровенно говоря, оно, кроме печальных мыслей и горы несчастья, не приносит ничего. Я чувствую себя узником своего прошлого, своей былой личности, которая осталась там, в Червинке. Я хочу жить новой жизнью, рядом с людьми, которых люблю... — Григорий закашлялся, пытаясь скрыть смущение от случайно сказанных слов. Стефан же наоборот широко улыбнулся, поскольку понял о ком идёт речь. — Пока тебя не было, она так и ходила сама не своя. Злилась, угрожала, что выгонит тебя с фабрики и не видать тебе более нормальной работы в этом городе. Ты ведь так быстро покинул дом тогда, даже не поставив никого в известность. Оставалось только гадать куда ты направляешься и когда вернешься, — поляк замолчал, оценивающе посмотрел на Гришу, затем слегка прижмурившись, спросил: — Почему ты не скажешь Ольге о своих чувствах? Она ведь тебе небезразлична. Бегаешь словно одинокий волк по степи, бесцельно блуждая в ожидании ещё больших проблем. Разве не так? — засмеялся мужчина. Григорий Червинский задумчиво нахмурил брови: она ему небезразлична, это было самой настоящей правдой для него. Мысли о Катерине больше не заботили его голову и теперь он понимал разницу между чувствами к ней и к Ольге, которые сейчас испытывал. В своем воображении он рисовал по памяти портрет госпожи Родзевич: длинные рыжие волосы спадали волнами по её хрупкой шее, полуобнаженным плечам, изредка дотрагиваясь кончиками к ровной спине; выразительные, будто из картин Матвеева, точеные женские черты лица заставляли восхищенно смотреть на девушку, не отрывая при этом своего зачарованного взгляда. Притом, в мужском взоре не было ни единого намека на похотливость — одно лишь немое восхищение и только. Катерина была объектом для воплощения давно затаившейся страсти, а Ольга — любви, если он правильно трактовал её значение. Стефан прервал фантазии Григория, заставив его снова вернуться в беседу: — Значит с паном Дорошенко вы так и не поговорили? Иначе здесь бы ты не сидел, правильно? — глаза Яблоневского ярко блеснули, отражая оранжевые языки пламени в камине. В его взгляде читался тот же неподдельный интерес, что конечно не могло не льстить Червинскому. Пару секунд поразмыслив над формулировкой своих слов, он сообщил: — Нет, не удалось. Лариса Викторовна таки настояла на этом. И я мысленно с ней согласился. Если бы он увидел меня, то подобно его сыну, он бы нашёл способ отправить меня обратно в Сибирь, а то и на виселицу. Слишком много горя я причинил Натали... — звучный мужской голос прервался на шепот, — Натали не заслужила всего, что с ней стало. Я давно уже хочу её увидеть, только так, чтобы она не видела меня. Знаешь, Стефан... меня давно не покидает одно видение, точнее некая человеческая фигура, которая преследует меня во снах. Я долго не мог понять, кто же эта женщина: чёрный капюшон, бледное заплаканное лицо. Когда я впервые за долгое время увидел Александра Васильевича, я всё понял и узнал в ней милую Натали. Чувствую ли я свою вину перед ней? О да, ведь я не бесчувственное животное, которое способно только рушить чужие жизни ради собственных целей и желаний. Хотя раньше... вот раньше я был таким, — в карих глазах Григория появились слёзы, он тут же их вытер одной рукой и мгновенно встал со своего кресла. Его взгляд упал на часы, высящие на стене. — Уже поздно, — устало промолвил Червинский. — Не хотелось бы сидеть здесь и рыдать, словно барышни за своими пассиями, — мужчина прошёл мимо Стефана и завернул прямо за угол гостиной, в коридор, ведущий в его спальню. Яблоневский спокойно докуривал свою сигару, анализируя каждое услышанное слова своего компаньйона. Даже этой ночью, как только Григорий отправился спать, едва его голова дотронулась подушки, он тут же увидел всё ту женскую фигуру в чёрном. Теперь она не просто стояла перед глазами, облаченная, помимо своего одеяния, в тёмную дымку. Бледная рука, высунутая из чёрной одежды, похожей на длинное платье в пол, была протянута к Григорию — она звала его к себе, хотела забрать куда-то и потому терпеливо ждала, пока мужчина дотронется до её белоснежной кожи. Червинский смотрел на тёмный призрак и от страха у него снова парализовало всё тело. Лишь одними губами он прошептал: — Натали, чего ты хочешь... я никуда не пойду с тобой, — сонный паралич имел огромное влияние над мужским телом, а потому Грише оставалось лишь молиться за себя и за свою душу. Женщина, едва услышав слова человека, моментально опустила руку и медленно расстворилась в ночной тьме. На следующий день Григорий твёрдо решил отправиться в монастырь, где находилась его бывшая супруга, принявшая постриг ещё больше года назад. Так как вход мужчинам туда был запрещён, он подошёл к воротам святой обители и там же возле них увидел одну из монахинь, которая давала какие-то указания двум молодым девушкам, также облаченным в черную рясу. Отпустив их, женщина увидела Григория и устремив на него суровый, но в то же время не лишён доброты, взгляд, спросила: — Мир Вам! Что Вас привело в святую обитель? — участливо поинтересовалась она. Григорий подошел ближе и чуть колебаясь спросил: — Сестра, я ищу одного человека, я знаю, что она больше года назад ушла в этот монастырь, — промолвил мужчина, указав рукой на стены святого храма позади монахини. — Я здесь служу всего пару месяцев, но этого достаточно, чтобы знать всех моих сестёр по именам. Назовите её рясофорное имя, пожалуйста. Гриша недоумённо посмотрел на женщину, не зная, что ответить, но сразу же чуть громче проговорил: — Её зовут Натали. Натали Дорошенко. Вы же при постриге даёте новое имя, но я не ... — Григория? — не смотря на ранее сохраняемую сдержанность, женщина взволновано перебила его, не дав досказать предложение до конца. — Игуменья Григория отошла в мир иной сегодня ночью. Да будет ей место в Раю, — монахиня помолчала, глотая непрошеные слёзы. Несмотря на то, что на вид женщина была явно старше Натали, но плакала монахиня так, словно маленький ребёнок за матерью. Если бы он мог, то рухнул прямо на землю. Ему казалось, будто она уходит у него из под ног и огромная глубокая пропасть лишь для Григория раскрыла свои широкие объятия, чтобы больше никогда его из них не выпускать. Червинский понимал, что своим приходом к Натали сделал бы ей только больнее, но сейчас он лишь хотел её видеть, пусть издалека, хотел написать ей письмо, в котором исписал более ста больших листов, сложенных воедино, только пара слов, повторяющая одну и ту же фразу: "Прости меня". Гриша не понимал всю ту мирскую боль, которую носила в себе ныне покойная Натали, ведь он никогда не любил настолько сильно, настолько преданно, как она и написав даже миллион раз слова прощения, женское сердце уже не исцелить. Так и отдала свою душу прекрасная, утонченная, безгрешная Натали в распоряжение Богу. Он пожелал избавить от мук земных невинное дитя человеческое и подарить настоящее тепло и покой, в котором она так нуждалась. Кто-то умный называет это синдром разбитого сердца, тяжёлым эмоциональным состоянием или просто страданием от безделия. Внутри у человека нет ничего, кроме огромного беспокойства, темной зияющей дыры и вечного голода. Это уже въелось в человека, стало второй личиной, а у кого-то даже первой. Человека нет — только маска, пустая тень. Натали металась долго, в безутешных попытках найти свой покой, тихое и уютное место, где ей не будет тревожно. А каждая попытка была провальной. Пыталась забыть мужа — но не могла, пыталась забыться в труде — и всегда ей было мало. Каждый вечер, сидя в темной комнате, она представляла как мама приносит ей теплое одеяло с лебяжим пухом, а Николя, в тайне от всех, сладкие шоколадные конфеты с вишнёвой помадкой. Натали успокаивали эти воспоминания, она будто оказывалась в облаках, где все вокруг было мягким и светлым. Вот, она падает, но тут теплые руки ловят и удерживают её. Натали бы и рада чувствовать, что это руки мужа, но нет. Его сжимаются крепко на шее, где пульсирует все. А потом — она вновь летит, летит, летит...и никто не ловит. Натали умерла во сне, тихо и безболезненно, не справившись со своей тоской. Она укрыла девушку черной вуалью, как вороньем крылом, закрыв её глаза. Ни боли, ни огорчения, только тишина.