Решимость крепче алкоголя

После суровых метелей и затяжных дождей, одинокие семена гинкго укрепились в земле крошечными корнями, подобно волосам дитя, рождённого в царственной семье, опалённые лучами янтарного солнца, что дарит и забирает жизни, не отрывая свой лик от бытия вплоть до той поры, когда его холодная и завораживающая сестра не взойдёт на небесный престол, чтобы занять собственное место у изголовья правления и контроля векования смертных, — такие же крохотные и тонкие, но одновременно с тем крепки и уверены в своём стремлении к долголетию. Словно играя в гонку на опережение, они пытаются пустить как можно больше стеблей, тянущихся к миру, лишь бы не быть брошенными на земле. Победители, достигшие вершины, могут обрести покой и поглотить младших собратьев, дабы те стали пищей для будущих поколений. Совсем зелёные почки стали раскрываться, являя на всеобщее обозрение наряды формы листов, подобных сердцу юной девы, — изумрудные нетронутые жилки, покрытые влагой ранней росы. Улицы столицы окрасились золотыми и рубиновыми коврами, торговцы украшали ларьки лентами с вышитыми благословениями из храмов Небесного Владыки. Дамы облачали себя в праздничные ханьфу ярких цветов с изображениями птиц и лотосов, закрепляли причёски шпильками со знаками священных зверей — тигров, рыб кои, драконов, журавлей. Дети бегали от дома к дому, выпрашивая юаньсяо в качестве угощения. Уличные артисты покрывали свои лица цинковой пудрой и надевали ходули в пару чунь, подражая демонам, существовавшим сотни и тысячи лет тому назад. Это был один из тех праздников, во время которых вся запрятанная и укрывшаяся от взора других доброта обретала выход наружу, даруя чувство покоя всем собравшимся в оном мире. Классовые неравенства не имели значения — сановники натягивали маски демонов и богов, смешиваясь с толпой и разделяя непринуждённую беседу. Даже вечно враждующие мясник и хозяин лапшичной обменялись изысками своих кухонь — свиным пирогом и куриным удоном — в качестве благодарности за долгую и достойную конкуренцию. Сегодня состоится торжественное деяние в честь конца весны, сопровождаемый плясками и песнями, с участием мифических созданий в главных ролях. Каждый, независимо от того, кто он, мог прийти за огоньком или смастерить его сам для запуска того на воду с целью исполнения сокровенного желания, хранимого в глубине души, ночами вызывающего дрожь и слёзы, заставляющее ждать, хоть и осознание того, что хотение неосуществимо, давно настигло загадывающих. Маленькая девочка, лет восьми-одиннадцати, в потасканных одеждах, с выпирающими скулами и босыми ногами, плела маленький фонарик из верёвок, веток и остатков ткани. Как только казалось, что тот был собран, ветви ломались, а лоскуты рвались, раня при этом и так потрёпанные руки малышки. Стоило слезам подступить к глазам, она тут же смахивала их рукавами своего крохотного ханьфу и вновь принималась за работу. Так повторялось из раза в раз, пока к ней не подошёл человек в расшитом мятным узором белоснежном одеянии. Его поступь была мягкой и плавной, подобно морскому бризу, оставляющему свои следы на водной глади, что не смел нарушить спокойствие течения. На лице отливала лунными искрами мраморная маска с травянистыми тенями и тёмно-бежевой подводкой, напоминая крылышки колибри. В сочетании с глазами носителя цвета переносили смотрящего на маленькую лужайку со стайками этих дивных птиц, порхающих от цветка к цветку, не обращающих внимания на окружающую их среду, сосредоточенных лишь на лепестках, что манили всех, кто находился рядом пленяющим запахом, схожего на смесь мёда, корицы и горных трав, свежести и уюта. Присев рядом, молодой человек окинул взглядом заново разлетевшийся фонарик и задержал взгляд на израненных руках малютки. — Почему бы тебе не взять бесплатный фонарь в лавке вместо того, чтобы снова и снова плести этот? — поинтересовался юноша, протянув платок, дабы вытереть новые слёзы и пыль на лице девочки. — Как тебя зовут? Малышка отпрянула и уставилась чистыми агатовыми глазами на руку незнакомца, а после с непоколебимой силой в голосе ответила, не отводя взгляда с скрывавшей чужой взор маски: — Папа говорил не общаться с незнакомыми даочжанами, пока его нет рядом. А еще он сказал, что представляться должен тот, кто первый начнёт разговор. Но так и быть, эта милосердная уступит господину и представится первой. Моё имя — Лянь Хуа, — привстав и отряхнув полы одежд, произнесла девочка со всей важностью, которую только могла изобразить. Выглядело это настолько странно, что молодой человек чуть не упал на живот со смеху, но вовремя спас себя и девчушку от подобного позора. Путник лишь поднялся и в вежливом поклоне, подыграв маленькой леди, изрёк: — Прошу простить меня за грубость и неучтивость, леди Лотус*. Имя этого даочжана — Ши Цинь. Я путешествующий заклинатель, что собирает и передаёт просьбы Небесам. И всё же, почему ты плетёшь этот фонарик? — с не менее важным видом вопросил человек, вновь севший на траву. Малютка последовала его примеру и опустилась рядом. — Обычные одинаковые фонари из бумаги просто расплывутся и потеряются среди других просьб, а Небеса не услышат мою. Но если Лянь Хуа сделает сама, да ещё и не похожим на другие, Великий Владыка может заметить его и выполнить желание этой смертной, — с огненной решимостью поведала девочка, затем снова перевела взор на своё изделие и добавила: — мне так папа говорил. — Твой отец — очень мудрый человек. И наставления даёт верные, — прижав ладонь к левой щеке, беззастенчиво сказал юноша, не сводя глаз со своей маленькой собеседницы, — что же ты хочешь попросить у Небесного Владыки? Стало быть, новую куклу или достатка для семьи? — со светлой улыбкой, что ощущалась даже через толстую стенку маски, спросил юноша. Девочка немного замялась. По детскому личику покатились слёзы, которые та попыталась скрыть рукавами ханьфу. Она перевела взгляд на ночное небо, остановившись на конкретной звезде. Взгляд малышки был настолько печален, что мог сравниться лишь со взглядом погибающего от стрел охотников оленя, смотрящего на убегающих близких в порыве страха, который знает — это последний миг, когда он может их увидеть. После тот навсегда замрёт в лесной тишине. Из-под мутных глаз, направленных вслед ушедшим, стекает сапфировая слеза, сосредоточившая в себе всю жизнь бедного животного, перед тем, как пасть на бурую землю, растворившись в пустоте. — Я желаю, чтобы папочка вернулся домой. Он обещал вернуться к следующему празднику небесных фонарей, но так и не пришёл. Мой папа — великий воин. Он отправился на границу вместе с дядей Яо и дедушкой Ли для того, чтобы защищать меня и других детишек. Я уверена, если сделаю фонарик своими руками, то папа точно вернётся и, как всегда, привезёт лотосов. Так что, дядюшка Ши, не мешайте Лянь Хуа, — с привычным серьёзным видом заключила девочка, вновь принимаясь за свою работу. Юноша встал на ноги, почёсывая затылок, и добродушно предложил: — Тогда как насчёт того, что я, как один из заклинателей, передающих желания Небесам, передам и твоё тоже? А ты за это возьмёшь фонарик у центральных ворот и попросишь благополучия для себя и своих близких. Как тебе такая сделка, выгодно, не правда ли? — протягивая руку девочке, подмигнул путник. — Договорились? — Но тогда мой фонарик будет такой же, как и у остальных, — грустно надула губки малютка. — Но ведь мы можем нарисовать на нём большой и красивый лотос, тогда Владыка точно его заметит, — приподняв немного маску, чтобы были видны края губ, произнёс молодой человек. — Лянь Хуа согласна! — радостно залепетала девчушка. Заклинатель в белом отряхнул грязь и траву с подолов одежд, потрепал ребёнка по голове с чёрными, точно смоль, волосами. Девочка слегка смутилась, а её впалые щечки обрели слабый румянец. — Что же, теперь беги за фонариком, пока все не разобрали, — весело смеясь, начал подгонять юноша. — Спасибо, дяденька... — только малышка обернулась, дабы попрощаться с парнем, как тот растворился, словно его и не было. — Ну что за грубиян, даже не попрощался, — обиженно надув губы, проворчала малютка и побежала в сторону раздачи праздничных фонарей.

***

Проносясь над крышами домов и лавок, юный заклинатель остановился у изголовья храма, украшенного статуэтками дракона и феникса. Спустившись, он отворил коралловые врата с ручками со знаками ветра и воды. Из-за праздника люди пребывали в своём большинстве на центральной улице, наблюдая за уличными артистами, вследствие чего святилище совсем опустело. Кожа робела под прикосновениями прохладного дыхания пустоты. Ши Цинсюань продолжал движение вглубь помещения, минуя курильницы и столы с подношениями в виде фруктов и драгоценностей. В конце коридора возвышались две статуи, ростом сравнимые с размером постамента воинов терракотовой армии — сродни обычному человеку, что выпрямил осанку, утончённо вытягиваясь к солнцу. Изваяние в одеждах по стилю напоминали имперские одежды династии Хань — на мужском теле скульптуры находилось золотое ханьфу с изящной вышивкой фигур разнообразных рыб кои, а на спине у резьблённого небожителя лепестками того же цвета был выложен Куна — мифическая гигантская рыба, олицетворяющая достаток и гармонию, направляющая корабли в верном направлении и стремящаяся приплыть к небесам. Вместо глаз мастер даровал морскому созданию две бусины из рубина, завершая образ, достойный самого императора. По левую руку от олицетворения богатства стояла фигура изящной дамы из нефрита. Мятное ханьфу династии Мин имело честь закрывать плавные изгибы драгоценного тела, даруя элегантность и в то же время не лишая загадочности. Подолы одежд пестрили расписными изображениями травянистого бамбука, от которого будто веяло запахом свежескошенной травы вперемешку с ароматом листвы молодых каштанов. Центр же был искусно расписан изображением Пэн — вечного спутника Куна, огромной птицы, что приносила дожди в страдающие от засухи места и даровала сопутствующие ветра парусам рыболовных суден. Голова её, подобная журавлиной, была устремлена на молящихся, а сами фисташковые крылья расстилались по всей длине рукавов хозяйки невесомых одежд. Веки нерушимой дамы прикрывали изумруды глаз, убранные в пучок с серебряной заколкой феникса высеченные волосы, окрашены пылью агата. Губы богини застыли в лёгкой улыбке прикрываемой веером с иероглифом, что значил "ветер", на белоснежных тканях инструмента. В то время как одна рука скрывала красоту обладательницы прекрасного пола, вторая сжимала ладонь сопутствующего ей идола, пока тот держал вместе с ней и свой веер, обозначенный знаком воды, нежно направляя взгляд сапфиров на нефритовую спутницу. Воистину завораживающее зрелище. Хоть фигуры и не имели сердца, при взгляде на них можно было услышать теплоту, что могла раздаться в них, едва те глядели друг на друга. У подножия постаментов виднелась вырезанная нефритовая табличка: "Повелители Воды и Ветра — предвестники достатка и гармонии, спасители заблудших сердец".

***

Юноша в маске провёл пальцами правой руки по изгибу щеки высеченной небожительницы, после растер меж пальцев и поднёс к аккуратному аристократичному носу. — Жасмин, хм, недурно, весьма недурно, — с толикой удовлетворения произнёс ценитель женской красоты. Прекратив обряд восхищения трудом мастера над статуей Ветра, он двинулся к постаменту Воды. Оглядев изящные черты лица и тела повелителя стихии, путник похлопал по плечу холодную фигуру: — Чего только человеческий разум не вообразит, не так ли, братец Уду? Меня не было всего ничего, два года, а ты уже успел меня сосватать и в жены возвести, зря времени не терял... — прогуливаясь из стороны в сторону, причитал Цинсюань, то ли дуясь на брата, то ли восхищаясь. Прекратив свой ход, юноша остановился возле курильницы у ног нефритовых фигур. Достав из широких рукавов две палочки гибискусных благовоний, прикурил концы о другие, почти сгоревшие, и опустил те в чашу. Два хлопка в ладоши и поклон статуе великого водного тирана: — И всё же, я благодарен, что ты позаботился обо всём, пока я был под гнётом небесного бедствия. Подобно внезапно начавшемуся дождю, позади человека в белом послышался ещё один голос: — Дурак богам молиться не обучен — того и гляди, поклоняясь, лоб себе разобьёт, — прозвучало ровно, глубоко, с лёгкой хрипотцой, а затем последовали твёрдые и уверенные шаги сзади. Юноша, сняв маску, резко обернулся. Его лицо озарила улыбка, что сияла ярче любого фонаря в эту ночь, а на щеках возник легкий румянец, словно пред встречей молодой человек побывал на морозе. — Браааааат! — с неимоверной скоростью тот налетел на мужчину за своей спиной и заключил в поистине драконьи объятия. — Я знал, что ты придёшь! Чуть не упав на мраморный пол, Повелитель Воды смог выдержать на себе вес младшего родича и тяжесть всей его братской любви. — Цинсюань, ты уже не маленький, веди себя как подобает небожителю! — строго наставлял старший, но между слов можно было почувствовать заботу о члене семьи и отголоски тоски из-за долгой разлуки. — Вместо этих нежностей лучше поведай мне про своё первое небесное бедствие. Оно нагрянуло почти сразу после твоего вознесения, неудивительно, что некоторые думали, будто ты не справишься. — Ой, да неужели Уду-гэ за меня беспокоился? — с манерой игривой девы произнес Ши Цинсюань, наклоняясь к брату. Его ресницы почти коснулись одежд Ши Уду. Мужчина инстинктивно тоже начал клониться в сторону. Парень провернул быстрый манёвр, поцеловав собеседника в щеку и выпрямился по струнке, сродни бамбуку. Повелитель Воды славился своей схожестью с бурными потоками, а порой и с плавным течением, но в данный момент его лицо полностью отображало пейзажи реки Хонгха — всё окрасилось в коралловый цвет, а сам он застыл на месте, подобно своей же божественной статуе. Он молчал в скрюченном положении столько, что младший небожитель начал волноваться, не заболел ли тот ненароком от долгого ожидания. Юноша попробовал привести своего брата в чувство: — Гэ, всё хорошо? Это же был приветственный поцелуй, не обижайся на меня так, — состроив щенячьи глазки, прошептал он. Сбросив недавно окутавшее тело оцепенение, Повелитель Воды выпрямился и вновь начал представлять из себя горделивую величественную фигуру, решительно обмахивающую себя веером с водяным знаком в виде трёх полосок. Немного остудив пыл кожи с помощью собственного веера, Ши Уду положил руку на плечо угрюмому Цинсюаню, который надул губы, словно обидевшийся ребенок, чей подарок не оценила мать. — Цинсюань-ди, никогда так ни с кем не делай, тебя могут неправильно понять. Сочтут извращенцем, а жест примут за непристойное поведение, — снова читал нотации старший, прикрывая всё так же румяные щеки. — Гэгэ, но ведь ты не "кто-то", — не переставая дуть губы, произнёс младший, — Гэгэ — семья, — подняв взгляд, уставился на брата Повелитель Ветров, сдерживая слёзы. — Ну всё-всё, ты не виноват, просто слегка не подобен всем, но такой, какой есть, и я принимаю тебя любым, — немного приобняв юношу, Ши Уду начал ласково поглаживать того по спине, — небесным чиновникам ты можешь показаться чужим и... странным, но я не хочу, чтобы это произошло. Оставайся таким же дружелюбным ко всем, как и всегда, но без этих своих диковинных приёмов, оставь их лучше только для меня, хорошо? А если почувствуешь себя неуютно или кто-то будет косо на тебя смотреть, можешь подойти ко мне, и я со всем разберусь, ведь твой гэ один из самых сильных богов. Уду-гэ всегда тебя защитит, просто не вытворяй глупостей. Под конец тирады голос становился всё тише и тише, вплоть до того момента, пока слова не были слышны лишь тому, кто их произносил. Юноша поднял взор на говорившего. В зрачках виднелось солнце, такое тёплое и светлое, совсем не яркое и не горячее, просто лучики, исходившие из самых недр живого: — Конечно, Сюань-ди не подведёт тебя, — улыбкой, подобной цвету сливы, лёгкой и приятной, одарил тот стоящего напротив. "Как же быстро у него меняются эмоции, возможно, я слишком подвластен его чарам", промелькнуло в голове у Ши Уду. — Что же, нам пора. Сегодня в Небесной столице соберутся небожители, отмечая праздник. Я представлю тебя, коли уж ты не успел сделать этого в прошлый раз, — с важным видом проговорил Ши Уду, направляясь к выходу из храма. — Так чего же мы ждём, братец? — проговорил радостным и предвкушающим голосом Ши Цинсюан, потащив брата за рукав. — Нас наверняка заждались!