Химера

      Длинная узкая комната, где Алиса дю Плесси нарезала травы за дубовым столом, казалась пятнистой от теней и света. Золотисто-матовый отблеск свечей на столе, густо-серая полутьма в углах, тонкие лучи солнца из узкого окошка — Флоримон невольно сощурился и занял предложенное аббатисой кресло у стены. Почувствовал, как горло свело раздражением, разумеется, от запаха трав, камфары и уксуса, а вовсе не потому что Шарль-Анри, поприветствовав их, отошел к окну — теперь солнце било ему в спину и не удавалось рассмотреть выражение лица. Алиса вела с Мари-Анж вежливо-светскую беседу о каких-то ягодах. Девушка с восторгом перебирала на столе украшения, ножи, флаконы, щебетала о пользе вечерней росы и рвалась нарезать листья хризантем.       Скользя взглядом по коробочкам, холщовым мешочкам с сушеными травами, пинцетам, пипеткам, пилкам и сточенным коровьим рогам, Пейрак помимо воли одобрительно кивнул, вспомнив, как популярны стали нюхательные соли при Дворе. Это раньше придворные довольствовались тем, что смачивали в уксусе губку и втискивали ее в резную коробочку. Но теперь аптекари научились переплавлять стружку из коровьих рогов в кристаллы, которые скупались придворными чуть ли не круглосуточно. Кристаллы держали запах гораздо дольше, их можно было поместить в подвеску, браслет или кольцо и наполнить любым ароматом. А если это ещё и украшение от матери-настоятельницы той самой церкви, камень в фундамент которой заложил Его Величество…       Флоримон усмехнулся, кинув за щеку пастилку с запахом лимона. Маркиза дю Плесси несомненно обладает всеми задатками деловой женщины, интересно, что заставило ее в свое время отречься от мира?       Легкий, звеняще-солнечный голос Мари-Анж выдернул Пейрака из раздумий.        — Мадам, а вам известен рецепт тулузского уксуса четырех воров*?       — Конечно, дитя мое, но я убеждена, что его придумали марсельские воры, — ему показалось что в прохладно-сладком, как абрикосовое мороженое, голосе бывшей фрондерки послышалась нервозность.       — Откуда такая уверенность, мадам? — Флоримон рассеянно щелкнул пальцами.       Алиса, сощурившись, отмеряла прозрачную жидкость пипеткой. Докапала, закупорила, полила пробку воском с ближайшей свечи, отставила флакон в сторону. С одобрением взглянула, как в руках Мари-Анж легко мечется нож, отсекая листья от стеблей. Перебросилась взглядом с внуком, который за все это время, казалось, не шелохнулся, стоя у окна. Наконец подняла ярко-серые глаза на Флоримона и пожала плечами.       — Простая логика, месье. Дело в том, что один из компонентов уксуса — пряность, которая не растет во Франции. А, значит, она доставлена из-за моря, следовательно, была дешевле в Марселе, пока перевозчики не потратились на дорогу и пошлины. Логичнее предположить, что у воров были свои люди на судах, которые отсыпали им специи по сходной цене, ибо если просчитать стоимость этого уксуса по расценкам тулузского рынка, окажется, что проще натирать тело золотым песком, — Алиса что-то сосредоточенно толкла в ступке. Пейрак задавил смешок, представив горькие рыдания месье Кольбера, если тот узнает, какой талант скрывается в монастыре, вместо того, чтобы зарабатывать на нужды государства.       — Но, мадам, пресловутые четыре вора раскапывали могилы и выносили ценности из чумных домов. Полагаю, они были весьма состоятельными людьми и могли себе позволить купить лишнюю пряность.       — Что сначала — курица или яйцо? Они натирали тело этим уксусом, чтобы остаться в живых мародерствуя, или сначала разбогатели, а потом стали натираться им, дабы не заболеть чумой продолжить свои злодеяния? — мать-настоятельница отложила нож, шагнула из темного пятна в светлое и, приподняв брови, с насмешкой взглянула на Флоримона, — кстати, месье де Пейрак, вы говорили о пожертвовании нашему монастырю? Какова же сумма?       — Скажите лишь, что вы желаете, — галантно отозвался молодой граф. Все ещё красивые губы в тонких, глубоких морщинах сложились иронической улыбкой.       — Ремонт теплиц, покупка пяти лошадей, да и залатать крышу было бы неплохо. Однако, сударь, мы со смирением примем все, что вы пожелаете пожертвовать во славу Господа нашего. Я полагаю, нам предстоит длинный разговор? Одну минуту, лишь попрошу сестру Шанталь проводить вашу кузину в сад, — мать-настоятельница сделала вид, что ласково улыбнулась, повернувшись к Мари-Анж, — уверена, наши семейные разговоры скоро вам наскучат, дитя мое.       Алиса легко, но весьма настойчиво выделила интонацией слово «наши». Так элегантно показать, что нарезать листья тебе позволят, но на самом деле, не обольщайтесь, мадемуазель, вы здесь никто и ничто — умение тонкое, Флоримон оценил. В глазах Мари-Анж бесновались черти, яростно щелкая хвостами.       — Я покажу сад мадемуазель дю Лу, — бесстрастный голос Шарля-Анри прозвучал так внезапно, что Пейрак вздрогнул. Непостижимым образом Бельер в ярко-голубом камзоле с алыми петлями столь легко вписался в эту темно-светлую келью, что Флоримон чуть ли не забыл о его присутствии. На графа дохнуло жасмином, когда молодой человек прошел мимо и подал руку Марианжеле. Та бросила взгляд на аббатису из-под ресниц, дрогнула уголком губ, нежно пропела: «Благодарю вас, месье дю Плесси»,  бросила на стол растерзанную хризантему и вышла за молодым человеком. Тяжелая деревянная дверь прогрохотала по каменным плитам пола, Пейрак с чувством глубочайшего удовлетворения скользнул взглядом по лицу настоятельницы и вновь опустился в кресло.       — Итак, мадам, я рад, что мы можем поговорить. __________________________________________ * Во время чумы на юге Франции, в Тулузе, в 1628-1631 гг, четверо бравых парней занимались грабежом домов и раскапывали могилы умерших. Их поймали, бросили в тюрьму, приговорили к костру. Но любопытные судьи заинтересовались, а почему, собственно, воры столь неуязвимы к Черной смерти и предложили вместо костра веревку. Те, польстившись на смерть более легкую и приятную, рассказали, как регулярно втирали в тело эликсир, настоянный на травах. Эликсир назвали "Уксус Четырех Воров" (Le Vinaigre des 4 Voleurs) или Acetum Quator Furum. По другой версии воры были из Марселя и события происходили в 1720-х годах По третьей – чудодейственный эликсир изобрели лондонские воры в 1500-х, а в Тулузе его зарегистрировали. Состав самого уксуса меняется от легенды к легенде.       Подбрасывая носками туфель опавшие листья, Мари-Анж машинально поглаживала шелк, скользящий под пальцами. Она всегда что-то теребила в руках, когда думала, это помогало сосредоточиться. Вот только последние несколько минут ее ладонь гладила рукав мужского камзола и, наконец, сообразив, как выглядит этот жест, девушка залилась краской от шеи до прически. Впрочем, обладатель камзола сохранял привычно-невозмутимый вид, указывая на хрупкие березки, перемежающиеся с вековыми дубами и скупо уточняя возраст последних. Господи помилуй, да какая ей разница, сколько лет той громадине в три обхвата! Этот молодой человек может завтра уехать на какую-нибудь войну, его убьют, а она так и не узнает того, что не даёт ей спать ночами! Зачем тратить время на светские реверансы, видно ведь, что Бельер, как и она, сгорает от скуки!        — Месье дю Плесси, мраморную плиту на могилу сына повара положила ваша… — она запнулась, и, не будучи уверена, как Шарль-Анри называет Алису, выбрала официальное обращение, — мадам дю Плесси?       Бельер не сбился с шага, не дрогнул бровью, не помедлил с ответом.       — Нет, мадемуазель. Она лишь распорядилась и заплатила.       — А эту записку вам прислала тоже она? — Мари-Анж достала полурастерзанный клочок бумаги, извлеченный из камина в Плесси. Тонким женским почерком на желтоватом пергаменте значилось: «Замок подарен мадам и переписан ею на месье де Пейрака. Ждите гостей к концу недели».       — Записка пахла валерианой, — девушка сдула прядь волос со лба, — как комната мадам Алисы в замке и ее платье, простите! монастырское одеяние.       Шарль-Анри остановился и повернулся к ней лицом. Под прозрачно-голубым взглядом немедленно захотелось поправить юбки, корсаж, шемизетку и прическу. А ещё — попросить прохладительного и присесть. Молодой человек молчал, потому Мари-Анж выпаливала свои догадки со скоростью летящих индейских копий.       — Вы знали, что замок подарили, знали кому, вы нас ждали, вы подготовились. В моих комнатах не было ни пылинки. Бельер равнодушно сбил носком сапога торчащий из земли засохший прут:       — Мадемуазель, Плесси — это мой замок, прежде это был замок моего отца, я провел там всю жизнь и принимал участие в его восстановлении. Вряд ли можно ставить в вину то, что меня интересует его судьба. Мадам дю Плесси в Париже узнавала новости быстрее, нежели я в Пуату, у нее остались некоторые знакомства при Дворе. Она сообщила то, что я желал знать. И безусловно я распорядился приготовить комнаты для, — легкая ирония мелькнула в голосе, — его новых хозяев.       — Но если этот замок ваш, вы прямой наследник, то почему допустили чтобы…       Слова «чтобы ваш замок кому-то подарили» застыли на губах. Иногда Мари-Анж сопоставляла факты на удивление верно, а последние дни она не переставала думать о записке, восстании, возможной подмене детей и загадочном королевском подарке. Тайком ночью перечитала все письма и заметки Молина, которые Флоримон запер в стол, умудрившись при этом ключи оставить рядом на полке, просто завалив их безделушками. Мужчины! О чем они думают? Вот ее мать всегда носит все ключи на поясе. Попыталась понять, кому была бы выгодна подобная подмена — отец всегда учил искать того, кто получит от ситуации больше, и высчитать возможных сообщников, ведь, если этот юноша самозванец, он вряд ли действовал один. Но едва ей казалось, что она нашла ответ, возникали новые вопросы.       Можно предположить, что тетя Анжелика не узнала сына (однажды Мари-Анж слышала рассказ о нападении индейцев на деревню, там выжившие женщины были в таком ужасе, что палили из ружей не разбирая, убили двух своих мужей). Легко поверить в преданность слуг старой хозяйке, тем более — девушка поежилась, вспоминая Алису — такой хозяйке. Но непонятно: если Плесси-Бельер последние десять лет жил во Франции, в фамильном поместье, назывался именем отца, тратил деньги на восстановление своего же наследия, то каким образом этот замок продолжал находиться в королевской собственности? Ведь Его Величество подарил… О Господи!       Мари-Анж почувствовала, как земля резко качнулась под ногами и с трудом удержалась, чтобы не упасть. Перед глазами мелькнула столовая, освещенная факелами, надменное лицо, золотое шитье на белоснежном шелке жюстокора. И ровный голос произнес: «Все, чем я владею, принадлежит королю, никогда в жизни не откажу ему ни в единой просьбе». Сразу стало горько, жутко и захотелось расплакаться. Она утопила в рыхлой земле каблуки новых туфель и охрипшим голосом произнесла:       — Вы сами отдали его? Вы подарили королю то, что оставалось у вас от отца, дом, где выросли вы и где могли расти ваши дети?       — Его Величество выразил такое желание, — светлая бровь чуть шевельнулась на мраморно-белой коже.       — Да кем же нужно быть, чтобы пожелать такое? — не выдержав, закричала девушка.       — Мадемуазель, вы забываетесь, — голос Шарля-Анри немедленно заледенел, но ей было уже не до этого.       Мысли в голове чуть ли не кричали, перебивая одна другую. Отдать дом, свой дом, только потому что тебя попросили? Не приказали — попросили? Мари-Анж вспомнила дом своей семьи в Монреале — единственный на острове каменный, с резной дубовой дверью, картинами на стенах, камином, витой лестницей на второй этаж. Дом, который построил ее дед, где выросла мама, где по лестницам всегда стучали чьи-то шаги, на кухне пекли пироги с ягодами, а подросшие братья изо всех сил колотили в двери тяжеленным медным кольцом. Она бы никому не отдала свой дом! Никогда! А здесь… Он же не просто отдал, он наверняка поблагодарил за то, что его дар приняли. Узнал, кому был передан его замок, узнал, что его собственная мать передарила то белоснежное чудо его же брату и, не дрогнув бровью, встретил их в фамильной часовне? Мари-Анж не чувствовала, как по щекам бегут слезы, и пыталась понять — этому странному юноше в принципе все безразлично или он настолько хорошо владеет собой? Может, действительно самозванец, и ему неважно, что станет с фамильным имением Плесси? В конце концов, по словам Молина, у него есть ещё один дом в Париже, без крыши не останется. А если он — настоящий Шарль-Анри, то как можно себя чувствовать, глядя, сколь методично король, мать и брат забирают то, что ему дорого?       — Мадемуазель, почему вы носите охотничий нож на поясе? — вывел ее из размышлений все такой же бесстрастный голос.       Девушка опустила глаза. Оказывается, она вцепилась в рукоятку отцовского подарка и сама не заметила. Разжала пальцы, вытерла ладонь о юбку, махнула рукой, сообразив, что не в состоянии сейчас придумать красивое объяснение, сказала правду:       — Раньше носила на бедре, но очень неудобно доставать.       К ее удивлению, Бельер расхохотался. Снял и сунул под мышку шляпу, подставил лицо легкому осеннему ветру и какое-то время молчал, прикрыв глаза. Затем, сморгнув веселые искорки в глазах, живым, почти теплым голосом предложил:       — Пойдемте, покажу вам цветник. Мадам дю Плесси любит хризантемы.       — Не удивлена, они ей очень подходят, — пробормотала Мари-Анж.       — И что это должно значить? — в голосе скрежетнуло удивление.       Мари-Анж повернула голову к потенциальному кузену. Кажется, она ошиблась, ему больше шестнадцати. Может, восемнадцать? Молин говорил, что Бельер очень похож на маршала. Она слегка покраснела, вспоминая, как вернулась в часовню и простояла там до вечера, не сводя глаз с белоснежного памятника. Но чем дольше рассматривала каменные черты, тем упорнее они расплывались перед глазами, и там, где виделась сила, просвечивала хрупкость, гордость менялась на безразличие, неясная угроза — на чувство защищенности. Ощущение было непонятным и нелогичным, словно тебе одновременно и холодно, и жарко, и страшно, и весело. И сегодня, когда она разглядывала бабку и внука, то не искала внешнего сходства. Она искала Филиппа дю Плесси, того, которого без устали рисовала в своем воображении последние несколько дней.       — Хризантемы — очень красивые цветы, месье, но от их пыльцы на губах остается горечь, — Мари-Анж уже в который раз за сегодня постаралась безмятежно улыбнуться, — вашу ба… мадам дю Плесси, как я поняла, жизнь не раз подвергала суровым испытаниям. Лишь поэтому я дерзнула предположить некоторое сходство.       — Сходство? — Бельер поддержал девушку за локоть. Не уверенная, что хочет продолжить обсуждение мадам дю Плесси, Мари-Анж попробовала сменить тему:       — Многие индейцы называют своих дочерей именами цветов. Считается, что так женщине передается их красота.       — Действительно? Прозвучавший в его голосе интерес, почему-то задел. У мужчин во Франции, что, больше нет вопросов, кроме как о внешности краснокожих скво?       — Мне сложно судить о внешности индианок. Они обычно вымазаны слоем жира от макушки до пяток, а лица разрисованы. Получается весьма… — Мари-Анж запнулась, подбирая слова, — ярко и пахуче.       — В любой стране множество имен, которые означают цветы или деревья, — вежливо отозвался Бельер, отводя с тропинки ветки кустов.       — У нас в семье никаких цветов, никаких деревьев, — она слегка улыбнулась, — зато нас с отцом называют на американский манер. Его — Жос, меня — Марианжелой.       Они сделали ещё несколько шагов и взору открылся великолепный цветник — причудливой формы с волнистыми краями. Все оттенки красного, желтого и фиолетового цветов словно переливались под ветром. Странным образом цветник был похож и на морскую волну, и на пожар, и на королевские идеально ровные клумбы в Версале. Сразу за ним белело монастырское кладбище.       — Вы родом из Канады, мадемуазель дю Лу? Как там живется французам? — Бельер, не глядя на девушку, вернул на голову шляпу.       Чадили свечи, благоухал уксус, глаза щипало, горло саднило. Мадам дю Плесси, наконец-то оторвавшись от ножей, пипеток и флаконов, крикнула монахиню, попросила принести воды и лимонада. Флоримон смотрел на лицо в глубоких и тонких морщинах, гадал, сколько ей может быть лет. Семьдесят? Больше? Высока, изящна, вероятно, в молодости была очень красива — глаза ярко-серые, в черных ресницах, темные брови с тонкой проседью, белая кожа без пигментных пятен. Алиса допила лимонад и улыбнулась очередному его комплименту. Немного устало, немного задумчиво, немного насмешливо.        — Сударь, оставьте. Мы оба прекрасно воспитаны и в совершенстве владеем искусством светской беседы. И безусловно, лет пять назад в течение часа ходили бы вокруг интересующего вас вопроса, утопая в реверансах и демонстрируя салонное остроумие. Но с каждым годом я все больше ценю отпущенное мне Господом время. И потому сейчас для меня не столь важны ваши дифирамбы моей деловой хватке, сколь прямой ответ на прямой вопрос. Итак, что вы хотите от меня, месье де Пейрак?       Она смотрела на него внимательно, ровно и, если бы женские пальцы не отплясывали в складках юбки какой-то безумный танец, Флоримон бы непременно поверил — что искреннее. Пейрак помолчал, царапая ногтем стакан. Прекрасный лимонад: кажется, апельсины и ещё какая-то терпкая ягода. Похоже, монастырь не бедствует, апельсины не дешевы. Откровенно говоря, он рассчитывал, что в разговоре ему поможет обаяние, удача, чутье и умение лавировать меж острых тем, которым он владел с детства и отточил до совершенства за последние два года при Дворе. Не помогли. Больше всего Алиса напоминала ему комнату, увешанную от двери до окон замками, щеколдами и крючками. Если открывать все по порядку, можно поседеть от старости. Если взорвать — не факт, что найдешь в комнате то, что искал. Особенно, если сам не уверен в том, что именно ищешь.       — Я желал справиться у вас о судьбе Тьери Моро, того слуги, который выкрал ребенка из замка Плесси и доставил к вам.       — Тьери умер, месье, — мать-настоятельница равнодушно осенила себя крестом, — упокой Господи его душу. Флоримон вздохнул. Он был уверен, что услышит именно этот ответ, но надеялся на грусть или хотя бы сожаление в голосе, все-таки слуга вернул этой непонятной женщине внука.       — Мне жаль это слышать. Могу я спросить, как это случилось и где его могила? Помочь его семье? Все-таки, он вернул мне брата.       Морщинки, дрогнувшие вокруг серых глаз, дали понять, что граф несколько переиграл в изображении благодарности.        — Безусловно, сударь, ведь ваша братская любовь так трогательна. Но у Моро не было семьи. Это слуга моего отца, когда я приняла решение о постриге, несчастный старик просил о милости остаться рядом. Я взяла его кладбищенским сторожем. Он был тяжело ранен в стычке с драгунами, как и Анри. Умер чрез несколько дней.        — Не нашлось опытного врача? — Флоримон вспомнил свою мать, которая лечила на американском берегу. Алиса качнула головой, допивая лимонад. Встала, пододвинула свечи ближе, села так, что ее лицо вновь оказалось в тени, а собеседник — на свету.       — Простите, сударь, очень глаза болят последнее время, — голос у мадам дю Плесси словно погрустнел. — Это был прекрасный врач, месье Ренье, жил недалеко от монастыря. К сожалению, не так давно он тоже предстал перед Господом нашим Всеблагим, — она снова перекрестилась, — именно он лечил Анри все то время, которое бедный мальчик приходил в себя. Но несчастный Тьери был слишком жестоко исполосован шпагами.       — А Шарль-Анри? Месье Молин говорил, что он долго был в бинтах и не вставал с постели?       — Да, раны на лице воспалились, рука была сломана, ноги изрезаны. Кроме того, мальчика мучила лихорадка — он не узнавал никого, бредил, бился в жару и хрипел. Только через год начал вспоминать, но больше какие-то отрывки, — она легко пожала плечами, — я не особенно настаивала. Зачем мальчику тяжёлые воспоминания?       — Действительно, зачем сыну помнить о матери? — согласно кивнул Флоримон, возвращая на стол пустой стакан. Он не мог понять, что возмущало больше — жестокое решение вычеркнуть из жизни внука всех, кто его любил или невозмутимый тон. Эта женщина, говорящая о том, что ребенок находился на грани жизни и смерти была столь раздражающе спокойна, что ему становилось не по себе. Мать, рассказывая, как Онорина и близнецы избежали смерти, была бледна, расстроена, чуть не плакала. Правда, лишь только вошел отец, немедленно взяла себя в руки, прикусила губу, прогнала слезы с глаз.       Интонации мадам дю Плесси из темноты зазвучали одновременно насмешливо-сладко и раздраженно-резко. Эдакая смесь лесного меда и ощетинившихся ежей.       — Сударь, в те годы нынешняя мадам де Пейрак была преступницей, то ли беглой, то ли мертвой. Неужели ваши детство и юность прошли в рассказах об отце? До того, разумеется, как Его Величество подарил графу де Пейраку помилование?       Перед глазами юноши зазмеились глубокие трещины на мраморе. Первое, что он увидел, подходя к отелю Ботрейн — щит на воротах, где надлежало быть фамильному гербу. Но герба не было, на белом мраморе красовалась давно и довольно небрежно нарисованная роза. Едва закончилась его первая аудиенция в Версале, Флоримон велел слугам найти мастера по камню.       Пожалуй, он совершил ошибку, нельзя было мчаться в монастырь без подготовки. Стоило отправиться в Версаль, найти нужных людей, проигрывать им в карты, угощать вином, приглашать на Новый мост срывать плащи с прохожих или чем они там занимались во времена своей буйной юности и слушать, слушать, слушать. А он, как наивный паж, кинулся выяснить все из первых рук. Первых заинтересованных рук. Воистину, феерическая глупость! А вот то, что мадам так хорошо информирована о его семье, пребывая вдали от тягот мирской жизни, весьма любопытно.       — Скажите, мадам, а шрам на шее месье дю Плесси получил тоже в ночь своего похищения, о простите! своего спасения?       — Нет, — Алиса улыбнулась ласково и почти весело, — это Анри получил в прошлом году в своей артиллерийской школе. Они с противником немного увлеклись. Хвала Господу, рядом был врач!       — Что случилось с соперником? — неизвестно зачем спросил Пейрак, вспоминая как он сам с двенадцати лет хватался за шпагу при любом удобном случае. А вот маршал дю Плесси казался выдержанным и холодным. Впрочем, кажется, при Дворе шептались, что как-то он попал в Бастилию за дуэль. Но Флоримон был тогда пажом, мог перепутать.        — Соперник долго лечил правую руку, — Алиса выразительно посмотрела на песочные часы, почти незаметные на столе среди графинов, колб, коробочек и флаконов. Взяла со стола уксусницу в форме маленькой арфы, щелкнула ногтем нарисованным на незабудкам. С легкой иронией добавила, — Что вас ещё интересует, месье де Пейрак?       — Зачем вы велели Молину не рассказывать моей матери о ее сыне?       — Сударь, я, к сожалению, ничего не могла запретить Молину, я даже не была уверена, что он вернется из Америки, ведь сейчас для гугенотов во Франции не лучшее время. Я предложила ему самому решить, как будет лучше для Шарля-Анри. И принесет ли ему счастье возвращение матери. Заметьте, я оказалась права, Мадам де Пейрак даже не повидавшись с сыном, лишила его Плесси. Замок получили вы, после чего пришли ко мне и чуть ли не допрашиваете, вместо того, чтобы радоваться счастливому спасению брата.       Мать-настоятельница ровно смотрела сквозь Флоримона. Она не уходила от ответа, не пыталась навязать свое мнение, не сердилась, не горячилась — казалось, разговор ее мало трогает. Только пальцы быстро и нервно постукивали по фарфоровой арфе.       Флоримон кивнул, подошел к столу, поднес к глазам серебряную уксусницу в форме улитки. Наверное, за время беседы он проникся показным спокойствием аббатисы, но графа совершенно не задела шпилька о принадлежащем ему теперь Плесси. Обсуждать волю короля — не его забота, да и сам замок с этой старомодной мебелью, сквозняками, каменными полами… Там только ковров придется закупить на несколько тысяч ливров, а сейчас не к спеху, он намеревался поменять лошадей. А факелы в столовой? Да весь современный мир давно знает о существовании канделябров и шандельер!       — Мадам, откровенность за откровенность, — Пейрак отмахнулся от некстати нахлынувших хозяйственных забот, — Что бы вы не внушили за это время месье Бельеру, моя мать любила Шарля-Анри, она искренне оплакивала его смерть и не забывала о мальчике в Америке.       Мадам дю Плесси сухо пожала плечами и встала. Очень тщательно расправила рукава, воротник, головной убор, складки на юбке. Флоримон, просто чтобы посмотреть на реакцию аббатисы, продолжил так же неторопливо и уверено:       — А потому моя мать достойна знать правду. Пусть вам в свое время не довелось с ней встретиться, но поверьте, она одна из самых сильных, добрых и любящих женщин на этом свете. И никакие перенесенные страдания не помутили бы ее рассудок настолько, чтобы не узнать своего сына. Я не верю в это, мадам.       Монахиня подошла к окну, прижала пальцы ко лбу и прикрыла глаза. Нежный голос заструился шелковым платочком.       — О, как трогательная ваша сыновняя любовь и вера. Но, что касается испытаний, которые пережила ваша мать… Окажите любезность, вспомните тот год в Пуату. Припоминаете капитана, который квартировал в Плесси с драгунами? Месье Монтадур, если я не ошибаюсь? Заметная личность, особенно эти яркие, рыжие волосы. Ваша сестра кажется, является гордой обладательницей прекрасной тициановской шевелюры?Напомните, месье де Пейрак, сколько ей лет?       — Откуда вы взяли эту небылицу? — резко вскинулся Флоримон. Святая мать в сотый раз за разговор пожала плечами.       — Информация и логика, месье. Я интересовалась делами провинции после восстания, а сплетни долго не утихали. Многим женщинам не везло попасться на пути сему бравому капитану, когда он бывал в плохом или наоборот, в чересчур хорошем настроении. Заметьте, я ни на что не намекаю, и, упаси Бог, ничего не утверждаю. Просто уточнила цвет волос вашей сестры и спросила возраст. Кому станет интересно - сам посчитает.       Лицо Пейрака потемнело, руки сжались в кулаки. Разумеется, он понимал, что Онорина рождена вне брака, но предпочитал не задумываться о том, кто стал ее отцом. Возможно, была какая-нибудь слабость, возможно, и не одна. Такой красивой женщине как его мать простительно подобное, особенно, если вспомнить, как долго отца не было рядом с ней. Но Монтадур? То мерзкое чудовище? Он шагнул вперед, тихо, веско произнес:       — Вы лжете. И ничего не сможете доказать!       Подсвеченная солнцем фигура в монашеском облачении казалась чуть ли не призраком, злобным и безжалостным. Святая мать говорила тихо, почти ласково и казалось, что вокруг шипели сотни змей.       — Эти же слова хочу сказать вам и я, месье. Вы пришли ко мне со смехотворными подозрениями и подвергли унизительным расспросам. Я не знаю в чем вы подозреваете меня или месье дю Плесси, но вы молоды и вспыльчивы, а значит — способны по неосторожности дать основание для сплетен, если не для скандала. Не буду говорить, что, вытащив на свет Божий ту старую историю, вы заставите всех вспоминать о непрезентабельной роли в ней вашей матери. В конце концов, мадам де Пейрак прощена королем и ее нет в Париже, а значит — именно Шарль-Анри примет на себя всю тяжесть вашей подозрительности. И я клянусь перед Богом, — тонкая ладонь взлетела вверх, разметав черные рукава, — только слово скажите о моем внуке в обществе, только в мыслях рискните усомниться в происхождении сына Филиппа дю Плесси, ваша семья, ваша сестра, ваша мать никогда не посмеют появиться в свете. О бастарде Пейрака будут шептаться за каждым углом и, поверьте, слухи дойдут до Тулузы. Уверяю, у меня хватит сил и связей, чтобы превратить их жизнь в ад, и ума, чтобы самой остаться безнаказанной. Прощайте, сударь. Я помолюсь о вас.       Прикрыв глаза, мать-настоятельница ждала, когда отзвучит гулкий стук каблуков по коридору. Медленно подошла к столу, выбрала флакон темного стекла, провела пальцем по граням. Решительный юноша. Сильный. Относительно внимательный и не глупый. Но слишком молодой, несдержанный и впечатлительный. Неужели не понимает, в какую игру ввязался? Неужели действительно считал брата мертвым, и потому ни разу за эти два года не наведался в Пуату, не выслушал сплетни, не отделил зерна от плевел, не уточнил, не спросил, не озаботился? Но если так — у губ Алисы резко обозначилась складка — почему, все же, он не пожелал посетить предполагаемую могилу брата?       Сквозь темное стекло солнце казалось зеленоватым, маленьким, похожим на звездочку. Стало холодно, Алиса обняла себя руками, качнула головой. Она все-таки потеряла самообладание, к концу разговора все-таки потеряла. Как обидно, ведь сначала так хорошо держала удар. Ни словом, ни жестом не показала, как отвратительны эти вопросы, как противно это сомнение в голосе и взгляде. Она так хотела выгнать этого щегла. Но ради спокойствия Анри, чтобы тот кошмар закончился… О Господи, ведь она была уверена, что закончился. Все документы у маркиза дю Плесси де Бельер безупречны, он официально признан сюзереном, Алиса хранит то письмо, как зеницу ока. Анри принадлежит дом в Париже и ее замок в Турени. Плесси, конечно, жаль, безумно жаль… Алиса прикусила костяшки пальцев, чтоб не всхлипнуть, как в детстве. Но что оставалось ее мальчику? В конце концов, не первенца же Его Величество пожелал, а только замок.       Что нужно этому наглецу, который приехал на все готовое? Устроить скандал? Опорочить имя? Посеять сомнение? Ну нет, он же не так глуп, чтобы выносить семейное дело нА люди? Почему, вот почему она не сдержалась, когда он начал восхвалять свою мать? Нет, она все сделала правильно. Противника нужно бить первой. И добивать, пока тот не оправился.       Алиса дю Плесси навела справки о Флоримоне де Пейраке сразу же по его приезду. Следила за продвижением карьеры, необременительными любовными связями, узнала о его роли в расследовании против мадам де Вуазен. Но, пока он не задевал интересы ее семьи, месье де Пейрак мог спать спокойно. Пока не задевал тех, кто был ей дорог. Как однажды это сделала его мать.       Настоятельница усмехнулась, выудила из кармана оставшиеся головки хризантем. Зарылась губами в лепестки, вдохнула свежий запах, облизала ставшие горькими от пыльцы губы. И вспомнила месяц после смерти сына.       Анжелика праздновала свое вдовство в Пуату, управляющий отправился по делам в Лион, а Алисе понадобились бумаги на земли в Турени. В парижском кабинете Молина она перерыла все шкафы, прежде чем под ноги упал желтоватый пергамент, расчерканный жестким почерком. «Маркиз Филипп дю Плесси-Бельер соглашается взять в жены мадам Моран, урожденную Анжелику де Сансе де Монтелу, на следующих условиях: после заключения законного брака, а именно — сразу после венчания, она обязуется отказаться от некого ларца в присутствии двух свидетелей…».       Сомнений, на какой именно ларец Филипп обменял свою свободу и репутацию, у Алисы не возникло.       Много позже, за молитвой, во время поста, на исповеди, она непрестанно благодарила Бога, что невестка уехала в Пуату. Алиса никогда не испытывала такой ярости. Желание убить эту тварь, которая посмела лишить сына будущего, застилало глаза кровавой вуалью. Руки тянулись к ножу. К плетям. К веревке, которую можно будет затягивать на шее медленно, очень медленно. И лишь после долгих часов молитв и истязания плоти, мать-настоятельница немного успокоилась и признала — какой бы ни была эта женщина, она не стоит того, чтобы взять на душу грех убийства.       О, Алиса не была образцовой матерью или женой. Но она никогда не указывала сыну или мужу как им жить и что делать. Желаете пропустить охоту, потому что ваша любовница вернулась из Италии? Ваше право, мой дорогой супруг. Несете продать последнюю картину, доставшуюся вам от матери, в счет карточных долгов? Жаль, изящный был пейзаж. Не пойдете более к месье Кульмеру? Ваше право, но не жалуйтесь, что должность шталмейстера уплыла из-под вашего красивого носа, сын мой. О, хотите ознакомиться с идеями месье Фуке? Что ж, я жду его и его друзей в Плесси этим летом.       Она не заставляла ни мужа, ни сына принимать сторону Фуке или ставить подписи под письмами, спрятанными в том проклятом ларце. Ни слова не сказала, когда Филипп сообщил, что возвращается под знамена Тюренна, покинув Конде. Молчала, когда единственный сын сообщил, что желает получить приданое дочери президента парламента (Помилуй Бог, парламента!) И прислала сухое поздравление, когда узнала, что он женился на мещанке с двумя детьми. Но если бы она узнала КАК он женился… Будь проклята жена ее сына! Трижды проклята! Тысячу раз проклята! Она заслужила каждую минуту своего ада!       Святая мать перекрестилась, прошептала молитву и подошла к окну. В саду стоял Анри и эта кузина, так похожая на свою тетку. Девчонка смеялась, убирая со лба волосы.       Флакон со звоном ударился о каменную стену.       Он шел за темным монашеским платьем, постепенно вспоминая как дышать. Гулко-каменные стены, каменный потолок, каменный пол, запах лаванды. Было не темно, не светло, не серо. Было тускло. Как у него на душе с той минуты, когда эхо в часовне повторило за молодым шевалье: мое имя Шарль-Анри дю Плесси.       Флоримон до сих пор не понимал почему не обрадовался тогда, не протянул руки, не обнял? Да, потом конечно должны были появиться сомнения, недоумение, вопросы, но потом! Почему в этот раз его с головой не накрыла счастливая радость, как при встрече с отцом, Кантором, матерью? Почему его немедленно ударило гневом и недоверием? Пейрак споткнулся, оперся о стену, прижался виском к холодному камню. Прищурился, вспоминая поход с отцом через лед и снег, костер, шалаш и разговор об убитом брате.       Прошлое осталось в канадских снегах вместе с виной за то, что он уехал в ту ночь из Пуату, не взял брата с собой, лишь иногда думал о нем, захваченный новой бурной жизнью. После того похода он не вспоминал теплые детские пальцы, скользящие в его ладони, кривящиеся губы и смешно дергающийся нос, когда Шарль-Анри говорил: «Этот черный порошок? Это древесный уголь, ты просеял его через шелк». Флоримон похоронил светловолосого малыша среди канадских сугробов и не желал видеть могилу брата в Пуату.       Потому он и был так несдержан в первый день. Граф Флоримон де Пейрак, двадцати четырех лет от роду, который провел последние годы при Дворе, интригуя, покупая, продавая, лавируя и обнажая шпагу в любом темном переулке, уже твердо знал — чудес на свете не бывает. Мертвые не воскресают. Если же такое случается, значит, они в свое время умудрились выжить, как Амбруазина. Но его мать не стала бы лгать о том, как обрел покой его брат. Значит, лжет не она, а тот, кто называется Плесси-Бельером. И то, что на следующее утро после их встречи так называемый брат уехал, не сообщив ничего, не попрощавшись — лучшее тому доказательство. Он лгал, а если лгал, нужно узнать правду.       Юноша повернул голову — сопровождающая монахиня стояла рядом, ее лицо выражало беспредельное терпение — мать-настоятельница велела проводить его до дверей. Он едва удержался, чтобы не скривиться, вспоминая их разговор с Алисой. Отвратительная женщина! Неудивительно, что на ее гербе химера — мерзкое создание, дышащее огнем, обвивающее свое тело змеями. Какая подлость! Говорить, что отец Онорины та драгуновская мразь, намекать, что мать подверглась насилию - ведь, добровольно она никогда бы не пошла на... Пейрака передернуло от отвращения. Нельзя было уезжать. Нужно было убить всех тех драгун, раздавить, растоптать, растереть по чертовым плитам того дьявольского замка.       Но что если… Если… Если это действительно Шарль-Анри? Этот юноша так похож на те невнятно-туманные воспоминания об отчиме, которые остались у Флоримона. Забавно. Когда ему говорили: «О, месье, вы так похожи на отца!» его это раздражало. Интересно, а как себя в подобной ситуации чувствовал Шарль-Анри?       Флоримон расправил плечи, вдохнул, одернул сюртук. Одарил учтивой улыбкой сестру, показал знаком, что готов следовать за ней. Он принял решение. Сейчас важны не его наивные детские мечты или глупые надежды. Если его мать действительно пережила весь тот ужас, на который намекала мадам дю Плесси, он не имеет права подвергать ее ещё бОльшим испытаниям. Если Шарль-Анри окажется самозванцем, для матери это станет слишком жестоким ударом. Он разберется и только потом сообщит обо всем Анжелике. И действовать нужно очень осторожно. Да он и не собирался поднимать шум, на самом деле! Подобная глупость не пошла бы на пользу ни его репутации, ни его семье. Времена, когда только упоминание Пейрака было равнозначно скандалу, важно оставить в прошлом. Он-то сумеет постоять за себя, Кантор вряд ли вернется в Версаль, не так давно брат прислал письмо о том, что желает остаться в Америке. Но Онорина? Глорианда? Раймон? Если когда-нибудь они захотят, как он — оставить Тулузу, выйти из тени отца, переехать в Париж, предстать перед королем? Имя Пейраков должно быть безупречно при Дворе.       — Сестра, я хотел бы видеть могилу Тьери Морно, вашего кладбищенского сторожа. Монахиня с удивлением подняла брови, повела плечом.       — Месье, я в это монастыре уже тридцать лет. У нас никогда не было сторожа с таким именем.