603 Decline

Иллуми никогда не убивал людей. В этом просто не было необходимости. Не потому что некого, а потому что для таких целей существуют специальные организации и квалифицированные специалисты, а у Иллуми есть деньги, чтобы эти самые специалисты за него подумали о том, как не попасть в камеры слежения и куда спрятать тело. Пусть каждый занимается тем, что у него получается лучше всего. Но когда отдача от выстрела проходит током по прямой от указательного на курке до лопатки, а пуля — навылет, вместе с розовым смузи из чужих мозгов, Иллуми думает, что в какой-нибудь другой жизни мог бы сделать убийства своим хобби. Или даже работой. Думает, поместится ли в багажнике еще один труп. Игрушечный клоун с головой на пружине мелко кивает с передней панели авто, а Хисока на водительском засовывает документы обратно в карман и мешает в голосе восхищение с удивлением в пропорциях два к одному. Говорит: «ты улыбаешься, иллуми». Говорит: «тебе идет». Пистолет, убивать или улыбка — Хисока не уточняет.

*

Солнце зло гладит темный затылок Иллуми, как хорошо прогретый утюг. Воды в бутылке осталось на два глотка, а на экране телефона упрямое «нет сигнала». При двух высших образованиях, зарплате с шестью нулями и фотографиях на обложках трех выпусков Форбс в свои двадцать четыре Иллуми может повлиять только на выбор радиоволны и мощность кондиционера в салоне. Пункта «застрять на пустой трассе в заглохшей машине» не было в его списке дел на эти выходные. Иллуми думает, что уже должен был подъехать к дому Киллуа и Аллуки в Аризоне, а через семь часов вернуться обратно в Лос-Анджелес, чтобы успеть на обязательный семейный ужин, где под вино и запеченную утку все снова будут делать вид, будто Аллуки никогда не существовало, а Киллуа вышел в магазин и скоро придет. Киллуа будет жрать уличных крыс, играть на гитаре в парках и мыться в фонтане просто назло, но не вернется домой. Иногда единственное, что ты можешь сделать полезного, — это просто не мешать. Иллуми понадобилось несколько лет, чтобы понять это, и один телефонный звонок, чтобы принять и остановиться. Он единственный из семьи знает, где Киллуа и Аллука живут последние пять лет и какие имена написаны в их новых паспортах. Миллуки говорит, что для Киллуа у Иллуми только злость и риторическое «почему?» Говорит: «ты ненавидишь его, потому что он отказался от всего, что принял ты». Иллуми думает, что компьютеры — единственное, в чем Миллуки действительно разбирается, во все остальное ему лучше не лезть. Сейчас, сидя на капоте купленной вчера тойоты, между Лос-Анджелесом и Аризоной, Иллуми думает, будут ли его искать так же, как Киллуа, если сегодня он не появится дома и не ответит ни на один звонок. Прокручивая между пальцами ребристую крышку уже пустой бутылки из-под воды, Иллуми смотрит на оставшуюся рыжую верхушку солнца, похожую на апельсиновую дольку, и понимает, что не хочет знать ответ. В неопределенности есть свобода выбора версий. Иллуми не уверен, что ему нужна правда. Спустя час тишину пустой трассы с воем вылущивает моторным ревом. Красная, быстро приближающаяся с горизонта точка похожа на падающую с неба боеголовку. По звуку — на пикирующий истребитель. Иллуми слишком устал, чтобы осталось еще хоть что-то на удивление, поэтому спрыгивает с капота и вытягивает руку поперек дорожной ленты. Где-то через пару секунд Иллуми понимает, что никто останавливаться не собирается. На таких скоростях либо от кого-то убегают, либо метят сразу в морг. Машина проезжает мимо, и Иллуми едва успевает прижать руку к груди, чтобы ее не вывихнуло ветром. В этот же момент за спиной скрипят тормоза, а шины со вкусом вгрызаются в асфальт. Иллуми чувствует запах жженой резины, но не оборачивается. Красный, протертый со всех сторон кадиллак медленно сдает назад и останавливается напротив. Окно опускается, и первое, что видит Иллуми, — это желтые, как кристаллическая сера, глаза над дужкой солнцезащитных и острую ухмылку, похожую на блеск падающей гильотины. — Приветик, меня ждешь?

*

Ближайшая заправка в двухстах милях, а телефон Хисоки — как он сам представился — тоже не ловит. Игрушечный клоун с головой на пружине мелко кивает с передней панели авто, когда Иллуми садится в машину, и потом кивает сильнее, когда Хисока трогается с места. День остывает и блекнет вместе с уходящим солнцем. Тени становятся гуще, и Хисока включает фары. У него бесцветные, аккуратно подпиленные ногти с белыми полумесяцами у основания, поэтому Иллуми так хорошо видит грязь под некоторыми из них. Отвратительно. Хисока явно замечает и смеется. Воздушно и по-рекламному сладко. Иллуми не обманывается доброжелательностью ни на миг. Иллуми отучен в нее верить с семи. Хисока ищет в нем жертву, изучает ее рельеф, нащупывает границы, тонкие спайки. Иллуми понимает это и подыгрывает, потому что дать оппоненту возможность поверить в собственное преимущество, значит ослабить его бдительность. Иллуми не помнит, чтобы кто-то настолько подчеркнуто интересовался им. Это необычно. Любопытно. Волнующе. Иллуми аккуратно подбирает слова, чтобы не проиграть раньше ни Хисоке, ни себе самому. Вечер уплотняется, и в салоне из освещения остается только подведенная красным приборная панель. Свет мазками ложится на высокие скулы Хисоки и легко вытесняет все желтое из радужки. Клоун на панели не прекращает качает головой и широко улыбается. Днем он выглядит добрее. — Если ты сегодня умрешь, много людей будет по-настоящему скучать? Иллуми смотрит, как подсвеченная фарами неоново-белая сплошная бежит навстречу колесам и исчезает под ними. Смотрит, как желтый свет кусками выдергивает из фона одинокие кактусы и брошенные на обочину бутылки. Иллуми не нравится ответ, пришедший в голову первым, поэтому он озвучивает второй. — Не знаю. Хисока бросает на него быстрый взгляд и улыбается. — А по мне вот точно никто не будет. — Тишина разваливается о чужую насмешку с грохотом падающих самолетов. — Помнить — обязательно, я постараюсь, но точно не скучать, — стрелка спидометра медленно подтягивается к ста шестидесяти, а Хисока крепко держит руль двумя руками и упрямо смотрит на дорогу. Иллуми уверен, что он ее даже не видит. — Хисока, медле… — Знаешь, ненависть — самое сильное чувство. Если тебя ненавидят, то будут помнить всю оставшуюся жизнь. — Это то, что ты хочешь? — стрелка перетекает к ста восьмидесяти, и Иллуми настойчиво вдавливает в сиденье. — Чтобы тебя ненавидели? — Я хочу, чтобы меня помнили. Иллуми не успевает ответить, потому что за спиной разносится полицейская сирена, и сердце вываливается куда-то на коврик под ногами, когда Хисока резко тормозит и прижимается к обочине. Улыбка у него злая, непоправимо красивая, и Иллуми думает, что где-то здесь должен быть страх или удивление, но не находит в себе ни первое ни второе. Но нащупывает что-то новое, к чему у Иллуми еще не выработались антитела. Хисока включает свет и тянется к бардачку. Вблизи видно, что грязь под длинными бесцветными ногтями, оказывается, не черная, а бордовая, как краска. В куче белых чеков, упаковок сухих салфеток, глянцевых и не очень флаеров, рекламных предложений, обещающих бургер на пять центов дешевле, Иллуми отчетливо видит металлический блеск. Хисока подмигивает, беззвучно говорит «тсс», прикладывая палец к губам, а потом отворачивается к окну и уже с улыбкой и вслух: «здравствуйте, сэр, какие-то проблемы?» Иллуми, не мигая, смотрит на закрытый бардачок, и ему кажется, что пистолет просвечивает белым через слой плотной дверцы, как кости на рентгеновском снимке. И все становится на свои места. Хисока в розыске, у него под ногтями не краска, а запекшаяся кровь. Возможно, труп в багажнике. Возможно, даже не один. Иллуми думает, как солдаты несут в себе войну спустя многие годы мирной жизни, так Хисока несет в себе смерть после убийства. Если бы существовали индикаторы насильственных преступлений, Хисока светился бы целиком. У Иллуми под ребрами грохочет съезжающими с рельсов поездами, и все становится очень просто, удивительно понятно и очевидно. Инстинкты молчат, а подкроватные монстры льнут к Хисоке домашними кошками и отзываются на его безумие ласковым эхом. Иллуми достает пистолет из бардачка быстрее, чем полицейский успевает договорит «сейчас же выходите из машины!» Подписать пулей решение о чужой смерти оказывается проще, чем говорить «доброе утро» родителям за завтраком в общей столовой. И намного приятнее. Иллуми чувствует себя легким пузырьком воздуха под водой, наконец-то оторванным от места и выталкиваемым наверх. — Ты улыбаешься, Иллуми.

*

— Я бы не хотел, чтобы кто-то знал о моем присутствии здесь. — Тогда тебе придется немного запачкать руки, принцесса, — Хисока выходит из машины, садится на корточки напротив трупа и задумчиво тянет: «отличный выстрел, кстати». Иллуми встает рядом и смотрит, как кровь рывками вытекает из пробитой головы и собирается в огромную лужу. Будет сложно убирать.  — У нас в доме есть свой тир. Отец с детства учил меня стрелять. Иллуми берет копа за ноги, а Хисока — под руки. — Свой тир? А ты богатый мальчик, да, — Хисока усмехается и придерживает спину трупа коленом, пока вставляет ключи в замок на багажнике и проворачивает по часовой. — А пыточная у вас есть? — Внутри еще одно тело с перерезанной шеей. Крови натекло столько, что удивительно, как она не просочилась сквозь щели на асфальт. — Есть, — Иллуми морщится, но заправляет ноги копа в багажник и вытирает руки о протянутую Хисокой салфетку. Под ногтями все равно остается немного крови. Выковырять получится только пилочкой. — А пригласишь в гости? Хисока улыбается той самой непоправимо красивой улыбкой и подходит слишком близко, чтобы можно было понять его неправильно. Где-то на фоне беззвучно пульсирует красно-синяя полицейская мигалка, и Иллуми думает, что именно здесь, между Лос-Анджелесом и Аризоной, между точками а и б, на пустой трассе, где нет ни машин, ни сигнала, ни ответственности Иллуми чувствует себя на своем месте. — Посмотрим.