603 Decline

Крыло самолета таранит застекленный офис по диагонали, как нож консервную банку, и тормозит где-то между пятидесятым и сорок девятым. Может, чуть ниже. Или выше. Хотя какая разница, на каком этаже умирать? В следующую секунду огромную металлическую коробку самолета раздувает во все стороны, как хорошо прогретую кукурузу на сковороде. Черно-рыжий попкорн размером с целое здание и температурой плавления железа. Красиво. Выживших точно нет. Хисока прикладывает ладонь козырьком ко лбу и улыбается. Артиллерийская канонада звучит как праздничный фейерверк, а взбитые взрывами в дым и пыль дома — на воздушные кремовые пирожные. Война — огромный банкетный стол с кружевными камуфляжными салфетками и свинцовыми столовыми приборами. Хисока всегда надевает свое лучшее парадно-выходное на такие мероприятия. Это парадоксально, но люди с большим удовольствием спонсируют Войну, чем Мир, от чьего имени обычно говорят. Удивительные существа. Хисока любит их с тех самых пор, как они научились силой брать то, что им нужно, и убивать себе подобных. И не потому что ему нравится смотреть, как они умирают, совсем нет. Люди на войне как мошки-однодневки, собравшиеся над гнилой дыней. В этом нет ничего интересного, даже наоборот. Тонкошкурые, ломкие. Люди — папье-маше, бегающие с зажженными спичками. Их смерть — не цель, скорее приятный бонус, из которого Хисока трепетно собирает свое подношение. Подарок с «я скучаю» и «приходи» сбоку вместо адреса и подписи. В полуразрушенном пентхаусе со стекольной крошкой вместо ковра на мраморном полу и c прекрасным обзором на аутодафе всего города Хисока опирается локтями о барную стойку за спиной и достает бутылку виски. Ровная кайма стакана наполовину сколота и похожа на горные хребты. Хисока обводит языком заостренные стеклянные зубья и думает, что вещь по-настоящему начинает быть твоей, когда нанесенный ей ущерб становится необратимым. Каждая царапина, потертость, трещина — клеймо, именная подпись, и чем больше их будет, тем меньше она, переделанная, подогнанная под твой вкус и размер, будет нужна кому-то еще. Люди входят в отношения по тому же принципу. Причинение добра и нанесение любви. Интенция быть счастливым лучше звучит в рамках декларации, и Хисоке всегда было интересно: как с такой повсеместной пропагандой ценности жизни можно настолько ее ненавидеть? Люди очаровательно непоследовательны и деструктивны. Когда жена Лота уходила за ангелами, оставляя за спиной разрушенные Содом и Гоморру, она знала, что нельзя смотреть назад, знала, но все равно обернулась, тут же превратившись в соляной столп. И это так по-человечески — уступить любопытству, уступить соблазну. Снова, и снова, и снова проигрывать своим чувствам. Глупо и захватывающе одновременно. Хисоке интересно, где начинается свобода «от», а где начинается свобода «для», потому что сам концепт выбора действий для таких, как Хисока, — довольно философская аппликация. — За последнее время ты и Чума убили больше, чем за все прошлые года вместе взятые. У вас какое-то соревнование? — Конечно, нет, — Хисока вытаскивает из нового стакана крупный осколок, наливает виски до уровня сквозных трещин и толкает по столешнице. — Разве что за твое внимание, дорогой Иллуми. Стакан пойман в кольцо длинных пальцев с короткими ухоженными ногтями. Запястье обтянуто синими венами и тонким, как паутина, кружевом. Весь Иллуми — тонкое паучье кружево, сплетенное, чтобы в нем умирали. Белая кость с голубой кровью. Люди любят уродовать все, чего боятся, и если бы они знали, как выглядит Смерть на самом деле, то строили бы ей храмы и ждали, как провидение. — Не называй меня так, — в этом больше привычки, чем реального требования. — Но тебе невероятно подходит это имя. — Хисока действительно так считает. Он сам его выбирал. «Иллуми» звучит как тонкие булавки, которыми фиксируют препарированных животных к доске в банке с формалином, чтобы все внутренности наружу с номерками-указателями. Имя — укус, имя — хлыст и острый ножик. Если увлечься, то можно изрезать язык в бахрому, а Хисока никогда не умел говорить себе «нет». Необходимости учиться, когда не существует ни боли, ни времени тоже не было. — Ты слишком часто находишься с людьми. Это влияет на твое здравомыслие. Здравомыслие, думает Хисока. Какое смешное слово, думает и улыбается. У кого из них оно вообще было? Что это вообще такое? — Ты прав. — Самолет пролетает в пяти метрах над головой и с грохотом врезается в здание напротив. Тяжелое полотно черных волос Иллуми взбалтывает волной, как влажное белье на ветру. — Но люди любят воевать, а я точно не тот, кто будет их останавливать. Иллуми ничего не говорит и садится рядом, поворачиваясь к панораме полуразрушенного города. Он смотрит на пепельно-рыжие взрывы и вскопанный асфальт, как на расписание поездов. — Я не понимаю, почему тебя так к ним тянет. — У Иллуми по линейке выровненная спина. Бегающие то тут, то там пока живые люди с такой высоты еще больше похожи на мышей в клетке, выращенных специально на корм змеям. — Они все боятся умереть, дорогой Иллуми, даже если в их жизни нет ничего, за что действительно стоило бы держаться, — Хисока ловит поднятую ветром прядь черных волос и наматывает ее на пальцы. — Мне интересно, каково это, когда ты такой хрупкий, что буквально все вокруг может убить тебя, — черные волосы высыпаются из-под пальцев шелковыми нитками. Хисока опирается локтем о столешницу и пробует снова. — Тебе никогда не хотелось хотя бы раз полностью потерять контроль и посмотреть, что будет? Или узнать, каково это — бояться что-то потерять, и как много ты можешь сделать, чтобы этого не допустить? Хисока наклоняется еще ближе и утыкается носом в пахнущие свежесрезанной травой волосы. Глаза сами закрываются. Он думает, похоже ли это на любовь. Или привязанность. Думает, что мера измерения чувств у людей — это всегда акт жертвоприношения. Время, деньги, свобода, жизнь. И чем больше жертва, тем выше ценник у чувства. Но Иллуми ничего не нужно, а Хисоке просто нечем жертвовать. Даже гипотетически. — Я не понимаю, — Иллуми поворачивается всем корпусом, и намотанные на пальцы Хисоки волосы натягиваются между ними черной лентой. — Ты хочешь стать человеком? Иллуми по-птичьи наклоняет голову к плечу, и кольцо бликов на его голове дробится и смещается. Хисока улыбается и целует кончик вздернутого носа. Не может устоять. — А ты бы согласился стать человеком вместе со мной? Иллуми моргает, и глаза у него большие и влажные, будто он собирается плакать, хотя это не так. Белое кружево раздувает на худой груди, как парусное полотно, а с ветром приходят пыль, пепел и запах гари. Иллуми прикладывает красивый указательный палец к губам и смотрит вверх. Выглядит очень похоже на задумчивость. Почти естественно, почти по-настоящему. — Я бы хотел попробовать то безе. Мне кажется, оно должно быть вкусным. Хисока улыбается и чувствует где-то под спайкой ребер тепло, в котором с легкостью можно было бы расплавить вольфрам. — Это звучит как «да», — он берет тонкое запястье и целует кожу под кружевным рукавом. — Я рад, потому что без тебя на Земле было бы ужасно скучно.