Деньги не пахнут

Весь остаток вечера Аня посвятила тому, чтобы «сварить кашу из топора». Почти что в прямом смысле. Денег оставалось впритык, но ее гастрит не позволял тупо закинуться дошиком. И ей пришлось замутить себе уху «а ля эконом» из морковки, картошки, луковицы и остатка какого-то рыбного консерва, еще пригодного для употребления внутрь. Не из ресторана, чего уж там, но зато хоть на плите покипело. Расправившись с «питательным» ужином, Аня залегла за Акунина. На сегодня дела ее земные были завершены. В смену ей завтра вечером, занимать больше не у кого, в ломбард нести нечего. Разве что себя в него заложить. Только кому она нахрен нужна. Тощая стала, доходяжная, под глазами две калоши чернеют, волосы обесцветили. Пегие какие-то, а были… ох, блять, какие были. Ухоженные, цветочного меда на солнышке. Да, Пашка за них в свое время хорошо потаскал, но у нее больше не было сил ненавидеть его за это. Перегорело как-то, поистерлось. Нужда все зачеркнула, в каждую клеточку просочилась, ничему не оставила места. Уже совсем поздно вечером ей позвонил Олег. - Завтра в полседьмого за тобой заеду. Пална рано встает, - в его голосе отчетливо прозвучал дворово-пацанский «респект» чьей-то «матушке». Аня усмехнулась. Своего рода высшая отметка по шкале «нормальная баба». А может, и правда нормальная. Вон и бизнес серьезный держит, не зазналась, видимо, и сама всего добилась, безо всяких мужиков. Последняя мысль особенно пришлась Ане по душе. Только за одно это можно памятник ставить. - Хорошо. Спасибо тебе, Олег, большое, - она благодарно кивнула трубке. – Слушай, а полное-то имя как? Не Пална же мне ее называть. - Кулагина Валентина Павловна, - ровно проговорил Олег и отключился, оставив ее наедине со звуком совершенно обычного женского имени. Рано утром они выехали в Култаево. Олег покуривал в форточку собственной Приоры, на которой и добирался до просторных «конюшен» своей хозяйке. Уж там-то, наверное, было из чего выбрать. Аня видела это по его глубоко удовлетворенному выражению лица. Он любил крутые тачки и нашел работу по душе. Аня задумчиво наблюдала за проносящимися мимо нее пейзажами. Любопытно,сумеет ли она полюбить уборку так же сильно, как Олег машины? Она до половины опустила стекло. В салон ворвался запах свежескошенной травы, земляники и пока еще не знойного летнего утра. Днем обещали жарко, но сейчас кайф. Ровно в семь, как по будильнику они въехали на обнесенную высоким, непроницаемым забором территорию. Не хватает только колючей проволоки под высоким напряжением, подумала Аня и тут же прикусила язык, для профилактики, чтобы он вот такую вот херню хозяйке не брякнул. Олег проводил ее что называется «до крыльца», и оставил на попечение невысокой светловолосой женщины, лет шестидесяти, которая по его звонку тут же вышла к ним на улицу. Понятно, что в дом здесь просто так не пускали. Аня даже немного удивилась, что еще в гараже ее не обшманали складные ребята, в соответствующем камуфляже. - Идите за мной, - бесцветно произнесла «встречающая», в ответ на Анино приветствие. Они поднимаются по не слишком высоким, но широким ступеням. Аня ненавязчиво озирается вокруг, стараясь не вертеть головой на 360 градусов. Волнение постепенно укладывается на дно желудка. Обычный навороченный домино, правда, без привычных здесь колхозных смешений стилей – барокко, рококо, хай-тек, хай, так… «Кинкаку-дзи». Здесь все было четко, как-то даже по-американски. В прихожей Аню с полным светским равнодушием остановили от попыток разуться и сразу "завернули" в какую-то просторную комнату, обставленную на манер гостиной, но это была явно не она. В самом центре на диване сидела женщина, закинув ногу на ногу. На вид ей можно было дать все те же шестьдесят, как и той, что встретила Аню у входа. И она тоже была совершенно… обычной. Недурные темные волосы, смачно сдобренные проседью, то ли краситься не любит, то ли специально так, собраны под пластмассовый синий ободок «за три копейки». Чистый лоб. Низкие надбровные дуги придают лицу не очень приятную для женщины суровость, темные глаза, прилично опущенные уголки рта. Суховатая, и судя по длине мерно покачивающейся ноги, высокая. Аня тихо поздоровалась, снова почувствовав вчерашнюю тревогу. В ответ она услышала лишь шуршание страниц. Бабка внимательно читала какой-то документ в зеленой папке, отведя его от себя на весьма приличное расстояние. Она была без очков и как видно страдала дальнозоркостью. - Валентин, тут девочка насчет уборки, - Аня, погруженная в изучение работодательницы, едва не подпрыгнула на месте. Она уже успела напрочь забыть о существовании блондинки. - Ага, я помню. Понятно, своей помощнице, напарнице или кто там она такая, мы отвечаем сразу. А поломойка потопчется. Аню вдруг взяло возмущение. Хотя с чего бы? Вот ей ли не пофиг на всю эту зековскую шушеру? Пускай реагируют на нее, как хотят, пусть хоть на резинки для трусов ее пустят, лишь бы деньги платили. Потому что, кто она сама без денег? И того хуже. Бомжиха. - Здравствуйте, - еще раз вежливо поздоровалась она, ощутив липкость собственных ладоней. Раздражение пропало, снова уступив место более сильному ощущению. Страху. Опять. Да что ж такое? Аня сглотнула ком. Нет, просто здесь точно не будет, Валентина эта Павловна ей еще и слова не сказала, а она уже реально боится заточкой в бок получить. - Здорова, - Валентина отложила свое чтиво и теперь смотрела на нее в упор, но безо всякого интереса. От этого стало еще хуже.- Как звать? Никакой разнузданности, намеренной показухи, никаких эмоций, просто вот так. Стиль речи. Да и накой церемонится с прислугой. Голос тоже самый-самый обычный. Как легкие штаны свободного покроя, как голубенькая кофта в мелкий пестрый цветочек, словно сшитая из чьего-то ситцевого халата, стащенного с бельевой веревки во дворе. Интересно, заводы она в таком же прикиде покупает? - Анна. - Не подходишь. Ане хватает и доли секунды, чтобы понять, что бабка говорит совершенно серьезно. - Почему? – просто спрашивает она, по сути не надеясь ни на какой приличный ответ. - Имя не нравится. Аа, понятно. Уже никакого возмущения. Типа «и камни вопиют»… не-не. Не вопиют. Здесь все ясно и понятно. - Вот так вот просто? – без вызова, но с неприкрытым презрением. Как же все надоело. Зачем такая жизнь? Почему вот таким «все», а другим бульон из-под яиц? В голодном животе предательски заурчало. У нее ведь даже позавтракать было нечем… - А ты любишь, когда сложно? – облизывает с тонких губ неприятную усмешку. Аня разворачивается к дверям всем корпусом. - Сволота зажравшаяся… наворовали денег, барчуки троекуровские, а к остальным теперь, как к говну неоттертому... Она толком и не поняла, как прошипела эти слова, давясь мучительными, сухими слезами полнейшей безнадеги. - А слабо тоже самое погромче? – снова тот самый обычный голос, но теперь с каким-то оттенком… оттеночком. Непонятным, неприятным… сочным. Аня как вкопанная замерла у самого порога. Да. Ей было слабо. И ей было плохо, тяжело и очень одиноко сейчас. В этой комнате, с этой жуткой «обычной» бабищей. Она молчала. - Базарить, дочка, нужно громко и внятно, если имеешь что конкретное сказать, а если ссышь там или не уверена в чем, то засунь свой язычок туда, где он больше пригодится, - это было сказано спокойно и ровно, даже с какой-то мягкой назидательностью. Аня почувствовала себя так, словно ее голую отхлестали кнутом на Сенной площади, а потом ласково укутали банным халатом. Ее резко замутило. То ли от голода, то ли от отвращения. - Вот сами и базарьте… там, откуда вышли, - она вложила в ответ все свои последние силы, чтобы он прозвучал хоть мало-мальски уверенно. - Во, другое дело. Алеша!.. Выкини ее отсюда нахуй!