Деньги не пахнут

Аня даже не успела толком осознать сказанное «хозяйкой», более того, она и головы-то повернуть не успела, как ее схватили за плечи и с довольно приличной, но грамотно рассчитанной силой, чтоб дрищиха не упала, вытолкнули сперва из комнаты, а затем и в парадную дверь. -Ну че, нашла приключений? Ступай отсюда… от греха подальше, - не угрожающе, а скорее сочувственно произнес парень в ладном черном костюмчике, не от Бриони, конечно, но стоил он явно подороже хозяйской кофточки в приветливый старушечий цветочек. Когда за «Алешей» захлопнулась дверь, Аня обхватила себя руками, чтобы унять дрожь. Вернее, не дрожь, а дикий колотун, от которого ей хотелось стучать всеми зубами сразу, но она кое-как сдерживалась. Она стояла на пороге, словно побитая собака. Ей было не впервой. Пашка со злости вышвыривал ее прямо из собственной кухни, когда она повышала на него голос или ему еще что-то не нравилось. Подостывший ужин, например… Но никогда, никогда она не чувствовала себя такой растоптанной. Она инстинктивно поправила ветровку и проверила целостность лежащего в кармане Самсунга. Слава Богу, не выпал во время «экзекуции». Походу, единственная оставшаяся с ней ценность. С ней и «в ней». Потому что ничего больше не осталось. Гордость… самоуважение, злость, что она проявила пять минут назад в кабинете Валинтины Павловны… все это там и осталось. Она бросила их там умирать, истекать кровью у бордовых тапочек на босу ногу. Аня сделала шаг, следуя мудрому совету Алеши «ступай отсель, пока еще больше не огребла», но ноги ее не послушались. Отказались преодолевать «расстояние вниз», да и стоять тоже отказались, став абсолютно ватными. На нее вдруг обрушилось такое эмоциональное и физическое бессилие, на грани обморока, что она просто плюхнулась на одну из пятнадцати широченных ступеней, больно ударившись одним местом, потому что колени для «плавного присеста» у нее согнуть не получилось. Она не знала, сколько времени прошло, потому что хотя бы примерно определить его по высоте солнца здесь было нереально. Солнца здесь попросту не показывалось. Ему не хотелось сюда заходить, вором пробираться к дому через живую изгородь из пихт, туй, дельфиниумов, клематисов, бересклета и прочей братии, строго хранящей прохладу и тень. Хозяйка, видно, предпочитала жить привычно-ностальгически «и краешек солнца за ржавой решеткой нам утречком, может, сверкнет… » Наверное, прошло уже не меньше получаса, но Аня все сидела и сидела, даже не пытаясь шевелиться. Она почему-то больше не боялась, что ей напинают уже без шуток, когда очередной «Алеша» или «Дениска» обнаружат здесь ее неуместное присутствие. Ей было все равно. Ей проще было сидеть здесь и ждать очередной расправы, чем уйти. Потому что… Она вернется домой, вечером выйдет в смену, получит свой «касарь двести» за выход и хотя бы поест на общей кухне. Утром зайдет в магазин, купит пузырь 0,7 и не возьмет сдачи, затем придет «домой». Там ее встретит не Михалыч, а его жена. Давно въевшийся в нос перегар… бигуди и вечная сига как часть бледных пропитых губ, давно въевшееся в мозг: «когда деньги-то?» Но на этот раз она не опустит перед ней взгляд, не станет мямлить что-то в ответ, просто сунет ей в руки телефон: «зарядка на тумбочке, теть Кать, все, что есть», развернется и уйдет. День завтра будет хороший, она смотрела прогноз на неделю. Она не станет гулять по городу, не пойдет к Любке, ни к кому не пойдет. У нее есть любимое место. В парке имени А.П. Чехова. Там, где деревянный мостик, там, где солнышко в хороводе берез, там, где она с мамой. Ей будет хорошо снова посидеть здесь немного, послушать летнюю душистую тишину, допить водку в этой благодати. Приостановиться, прислушаться, чтобы уже окончательно замереть. На крыше маминой девятиэтажки не будет холодно, не будет ветра, ночи нынче ласковые, сладкие. Она постоит немного, вглядываясь в звезды, ловя усталыми и пьяными глазами краешек родной Перми, хотя бы тот, что сейчас виден отсюда, краешек того, о чем уже никогда не помечтается. Перекрестится. Не от особой веры, а потому что боязно, «а есть ли там что-то… за чертой?» Хотя чего там бояться, нигде не будет хуже, чем здесь. Она наконец прикроет отяжелевшие от алкоголя и бессонных полуторасуток веки и прыгнет в темноту, завершив для себя действительно прекрасный день. Аня все еще сидела на ступеньках чужой успешной жизни, тупо пялясь на собственные балетки. Внутри больше не клокотало, но как-то тоскливо и жалобно сжималось. Да неужели вот так вот? Все «вот так вот». Деньги, деньги, деньги… Бич. Боль, страдания, самоубийства… какая там к херам любовь? Все из-за них, проклятых... - Бляха-муха, чуть не родила. Не, я ему говорю – выкинь, а он мне на крыльцо ее содит. Ну и чего мы тут расселись? Залп с Авроры ждем? Аня даже не вздрогнула, снова услыхав тот самый «обычный» голос. Сама вышла. Как прекрасно. Наверное, на работу поедет… или на стрелку в девяносто второй. Пофигу. Пусть хоть ногой с лестницы подопнет, без «Алеши» своего. Пофигу. Встать она все равно не может. Да и не хочет. Какая-то злобная, насмешливая апатия. Черт. Не уйду, пока сама не захочу. Что будешь со мной делать?.. Да, в сущности, плевать, что. - Я сейчас уйду, - говорит она негромко, но четко, безо всякой извиняющейся интонации, словно сама была когда-то хозяйкой этого дома и теперь вылетает за долги по ипотеке. Интересно, какая была бы ипотека за триста квадратов? - Леха! Че это такое? - Валентина Пална, извините, я думал она сама это... дорогу-то найдет, - лепечет теперь совсем уже не крутой «Леха», снова появившийся из неоткуда. - У меня здесь не зона отдыха. - Простите. Девушка, поднимайтесь, - он делает уверенный шаг по направлению к Ане. - Да не надо уже, - с прощающим раздражением фыркает «Валентина Пална». – Скажи Олежке, пускай качумнет, я сама поеду... Еблан ты, Господи, прости. Аня вскользь повернулась, ей почему-то очень захотелось увидеть, как теперь выглядит этот человек. Эта баба. - Ты че, ревешь что ль? Вопрос был внезапным и совершенно простым. Аня порывисто утерла лицо. Она плакала? Когда ее выкинули за порог, словно обоссавшегося щенка? Плакала, наверное, но даже не заметила этого. Лицо не горело и не пятнилось от слез обиды. Видимо, глаза немного припухли от усталости и шока, что случился в кабинете хозяйки. - Нет. Просто меня никогда так не унижали, - зачем-то добавила она после вполне себе достойного и равнодушного «нет». - Так привыкай, жизнь говно. Все тот же тон – посмейся над убогими. Но Аня уже не чувствовала праведного гнева. Она уперлась взглядом в стоящие на уровне ее глаз «джимми чу». Когда-то и у нее были такие туфли, и даже не одни. И когда-то она продала их Любаше… за бесценок. И та не побрезговала с наебоном. Понятное дело, человеку нужно что-то кушать. Любаша… Наглая, тупая сучка, набалованная с детства… Злость. Почти что ненависть. Отчаяние. - Согласна. Говно, - емко и четко говорит она. – Валентина Павловна, мне очень нужна работа. Любая. Все, что пожелаете. Я готова, кем угодно… - С хера ли понос-то у Гали? Ты мне вон полчаса назад про троекуровских бар затирала… - Я была не права. Валентина Пав… - Понятно. Вечером приходи. В семь. Поговорим.