Деньги не пахнут

- Совсем плохо, Аленочка? – Аня нагнулась к дохающей на кровати подруге и дотронулась ладонью до ее горячего лба. - Да пиздец, - уверенно пробасила та и высморкалась в салфетку, а Аня снова не сдержала смех сквозь слезы. У несчастной Алены был обильный насморк, она кашляла, температурила и разговаривала голосом батьки Лукашенко. Ане было очень жалко ее, но «исконно белорусский» мог и святого ввести во грех. - Прости меня, пожалуйста, - она поплотнее укутала Алену еще и собственным одеялом. Ту знобило. - Да ладно, - Алена добродушно усмехнулась. – Ржи на здоровье, мне не жалко. Я ж те говорила, а ты вон мне не верила. - Ален, давай чайку тебе сделаю, - виновато предложила Аня. - А памперсы ты мне потом сделаешь? Я на девяносто процентов из чайка твоего состою. - Тебе надо пропотеть как следует, - мягко настаивала Аня, - температура сразу спадет. А ты капризничаешь все у меня. - А ты когда болеешь, не капризничаешь? - наигранно надулась Алена. - Нет, - с полной уверенностью заявила Аня. Она была покладистым пациентом. Мечта любой бабушки с трехлитровой банкой малинового варенья и горчичниками. - Лан, давай свой чаек, - обреченно согласилась Алена. – Тока меда много не клади, терпеть не могу. - А может, супчика еще немножко попробуешь съесть? – Аня мысленно зажмурилась. - Блять… - Все-все, молчу, ухожу, - Аня картинно попятилась к выходу. Да, Алена болела по всем правилам своего холерического темперамента. Аня вдруг попыталась представить, как болеет Валентина Павловна. У нее примерно получилось, и она мысленно помолилась о том, чтобы никогда этого не увидеть. Она тихо спустилась по лестнице, и уже собиралась было свернуть на кухню, но услышала в столовой голоса. Две женщины говорили не громко, но Ане было слышно каждое слово, потому что дверь в столовую была приоткрыта, собственно, как и всегда. Кулагиной не от кого было закрываться в собственном доме. Хотя у Ани были подозрения, что она не стала бы закрываться и в чужом. - В общем, не хочу я с этой хуйней связываться. Не стоит оно того, - Валентина Павловна говорила спокойно, но как-то очень устало. - Ну и не связывайся. Не про тебя эти все дела. Там не тока отстегнуть, там и поулыбаться придется. А Виталич полковник ментовской. Надолго тя хватит? – Катерина Александровна снисходительно усмехнулась. Аня уже хотела мышкой-норушкой проскользнуть на кухню, но… - Катюша, - она замерла на месте. К ногам припали пудовые гири. В том, как этот имя было произнесено, чувствовалось очень сильное «не наплевать», к которому примешивалось не менее сильное чувство вины. Так обращаются к любимому человеку, которому недавно причинили боль. Пашка иногда произносил ее имя похожим образом, после того, как поднимал руку особенно жестоко. Ответа не следовало. Вторая женщина молчала. Аня перестала дышать. Нужно было немедленно уйти, но она словно вросла в пол. – Катя, - уже совсем глухим, обреченным голосом. Аня почувствовала укол под лопаткой. Не ревность, а какая-то совершеннейшая беспомощность. Она никто. Ничто. И никогда не станет… - Что тебе, наказание мое? - Катерина наконец ответила. Привычно-ироничный тон, но голос другой, просевший. Она снова сдерживала какую-то конкретную и очень тяжелую эмоцию. - Давай в Успенское съездим, - осторожно предложила Валентина. Аня даже вообразить не могла, что она может выдавать подобные интонации. - Че это? Ты ж не веришь ни во что, - в своей обычной манере. - Ты веришь, - тихо, с каким-то очень искренним почтением. - Помогало бы, - печальный вздох. – Так чего ты надумала-то? – после некоторой паузы. - Тошно мне, - у Ани странным образом защемило в груди. Она почувствовала это «тошно» внутри себя. Уйти сейчас же. Не конкретно с этого места, к которому приклеились ее «любознательные» ступни, а конкретно с этой работы. Она увязает… она опасно глубоко увязает. - А ты поменьше в куколки свои играйся, глядишь, оно и не будет так тошно, - холодно, но без упрека. - Глядишь, и не будет, - снова устало. – Будешь по писярику? - Не буду. - Чего так? Сосуды расширить перед сном… - Боюсь после за волосья тебя оттаскать, - беззлобная усмешка. - Давай тогда сразу побольше намахнем, - тоже усмешка, но другая. Удовлетворенная. - Давай уж, ладно. Черта соблазнишь, - стул легко двинулся. - Сиди, я сделаю. Аня пулей выстрелилась в кухню, до того, как со своего места поднялась Валентина Павловна. Она быстро зажгла свет, включила чайник, включила воду, достала кружку, производя намеренно много шума. Мол, только что пришла. Ничего не видала, никого не слыхала… Это сработало. Кулагина заглянула в кухню. - Блять, Анька, я думала у меня тут тараканы ебутся, - она посмотрела на Аню, но ее взгляд очень сильно контрастировал с барским непринужденным тоном. В нем была свинцовая тяжесть. Видимо, она поняла, что «любимая» горничная тут далеко «не только что»». Или Ане так со страху показалось. Она чувствовала себя плохо. Ей не стоило подслушивать. - Я чай делаю, Валентина Пална, извините... - Нехуй чаи гонять, детишкам спать давно пора, - она покачала головой. - У Алены горло болит, - Аня показательно положила в чай ложку меда, а затем и вторую. Алена убьет ее, но пусть лучше она. Странная пауза. Кулагина бросила взгляд на часы. - Сильно болит? – не менее странная, плавающая по губам улыбка. - Да, - Аня глубоко кивнула, доставая чайный пакетик. - Ну давай тогда, неси подружке чаек-то. Лимончика вон хуйни, - Валентина кивнула на вазу с фруктами и вышла. – Кать… там прямой эфир. Александр Григорич выступает. Аня послушно выжала в чай дольку лимона и отправилась наверх. Впереди нее по лестнице поднимались Валентина Павловна и Катерина. Аня смотрела вперед, невольно подстраиваясь под их уверенную, мерную поступь. В ее голове бесконечно проигрывался этот их странный разговор, и она была готова прибить себя за чрезмерное любопытство. Оно было наказуемо дурацкими мыслями и угнетенным настроением. И сейчас она в полной мере получала свое заслуженное наказание. - Приболела, Аленочка? – нежно просюсюкала Валентина Павловна. Аню с ее горячей ношей интеллигентно пропустили вперед. - Угу, - невнятно пробормотала Алена, картинно нахохлившись на всех подложенных под нее подушках. Ане подумалось, что она малость перестаралась. Алена конкретно напоминала принцессу на горошине, хотя сама просила сделать ей повыше. - Попей-попей чаёчку, вон те Анька притараканила, - Валентина Павловна стояла, подперев плечом дверной косяк и скрестив руки на груди, Катерина Александровна встала с другой стороны проема в точно такой же позе. Алена кивнула, спасибо, мол, люди добрые. – Ален, а скажи «я не политик, я аграрий». Алена обреченно хлюпнула чаем и закатила глаза. - Блин, Валенина Пална, вот сдохнуть же не дадите спокойно, - сипло проговорила Алена, выдав поистине идеальный обертон. Затем она повторила предложенную ей фразу и с выражением процитировала выдержки из знаменитой речи про «перетряхивание» правительства, через любимое белорусское «а». - Сука, а, вот сколько слушаю… не надоест никак, - наконец сказала Кулагина, отсмеявшись. Катерина Александровна смотрела на Алену, слегка склонив голову набок, и улыбалась. – Ален, а может ты какая батькина внебрачная донька? А я тут полит преступление совершаю на мировом уровне, твою персону за трудодни эксплуатируя. - Может, и совершаете, - весьма охотно согласилась Алена, и тут уже заржали все. И Аня вдруг отчетливо поняла, как Алена ухитрилась проработать в этом доме шесть с лишним лет. Она была больше, чем просто горничная. Две женщины, стоявшие по обе стороны двери, относились к ней с неподдельной теплотой. Видимо, другие «девочки» такого отношения так и не удостоились. - А вообще, мил друг, собирайся-ка ты с завтрашнего дня на больничный, - сказала Валентина Павловна уже без всяких приколов. – А то Анька щас тоже дохать начнет, бациллы нам тут по всей хате растаскивать. Мы с тетей Катей люди пожилые, в зоне риска располагаемся, нам тут ковидов всяких нахуй не надо. Лечись, отдыхай. На аскорбинку подкину завтра. - Спасибо большое, Валентина Пална, - искренне поблагодарила Алена, а затем громко чихнула, едва успев прикрыть нос салфеткой. - В пизду тебя, - Валентина добродушно махнула рукой и удалилась. - Лекарства-то нужные есть или дать чего? – Катерина Александровна обратилась к Алене, бросив скептический взгляд на прикроватную тумбочку, заваленную всем «необходимым». Алена категорически не любила лечиться, но Аня категорически любила лечить. - Спасибо, Катерина Александровна, - Алена благодарно кивнула. – Я уже и не знаю, куда мне эти лекарства запихивать. Тут вон маньяк-медик со мной в одной комнате живет. - Ладно, выздоравливай давай, - Катерина снисходительно покачала головой и вышла следом за Кулагиной. За все это время она не бросила на Аню ни единого взгляда. Даже презрительного. - Ну че, Анька, одна остаешься, - Алена устало усмехнулась, сворачиваясь в клубок. На следующий день она уехала домой, клятвенно обещая вернуться через неделю. Аня велела ей спокойно лечиться, и не менее пылко пообещала не запускать дом, но и не надрываться «до усеру». Она улыбалась, но уже чувствовала, как скучает. Одиночество и пустота накрывали ее с головой. Тяжесть и чужеродность этого дома... Аня снова ощущала себя, как в самые первые дни. Хотя нет. Намного хуже. Ведь в самые первые дни с ней была Алена. Она всегда была с ней… рядом. Доработав до конца дня в одиночестве, Аня окончательно убедилась в том, что это будет очень непростая неделя. Она подробно расписала себе колоссальный фронт работы на завтра, приняла душ и улеглась в кровать. Стефан Цвейг шел как по маслу, нудно баюкая ее жуткую усталость. Валентина Павловна вошла без стука. И Аня поняла, что неделя будет не просто сложной. -