Деньги не пахнут

- Норм у меня прислуга живет, - Кулагина внимательно оглядела комнату. – Че делаешь? - Читаю, - Аня приподнялась, намереваясь встать с кровати. Как-то не очень удобно было лежать при хозяйке. - Читай, - Валентина небрежным жестом вернула ее обратно. Она села на стул, стоящий перед трюмо, закинула ногу на ногу и просто стала смотреть. Аня чувствовала себя дурой, прекрасно понимая, что на это и рассчитано. В своих играх Валентина Павловна создавала для нее максимально дискомфортные условия. Видимо, в этом заключалась половинная суть всей забавы. Аня решила читать. По сути ей ничего и не оставалось. Просто выполнять то, что требуется. Она читала, наверное, минут двадцать. За это время Кулагина не произвела ни единого движения. Аня любила смотреть на Дискавери передачи про диких животных. В одной из них говорилось, что львица во время охоты может сидеть в засаде три часа и ни разу не пошевелиться. Разве что ус на ветру шелохнется. Аня почувствовала, как что-то внутри нее тупо и по-детски лыбится этому сравнению. А еще она почувствовала, что ей не так уж и дискомфортно быть объектом этой самой засады. Даже лестно, что ли. - Я тебе не мешаю, Анечка? – без подкола. Будто бы ей и вправду было интересно. Валенина Павловна идеально подменяла интонации. Как та самая Кривда-бабушка, которую Водокрут пятнадцатый просил «кривое распрямить, а прямое покривить». Аня давно поняла, что не умеет отслеживать «подъеб», и в конце концов перестала даже пытаться. - Нет, Валентина Павловна, - ответила она по факту. Так было проще всего. - Классно, че, - Валентина усмехнулась. – Поди сюда, - она привычно похлопала себя по колену. На территории благополучно содержалось пять кавказских овчарок, и Аня начинала чувствовать себя шестой. Если ее переведут в вольер, она не удивится. Только вот не было у нее стержня этих огромных, лютых собак. Возможно, по этой причине до сих пор и не перевели. - Сядь ко мне. Аня подошла и послушно села на колени. Она старалась не концентрироваться на собственных ощущениях. Ей хотелось на эти колени, но ей не нравилось это осознавать. Валентина взяла с трюмо расческу и провела по ее волосам, а затем принялась нежно и ласково расчесывать, осторожно перехватывая длину руками, словно всю жизнь проработала нянечкой в детском саду. Это было приятно и в тоже время до дикости неприятно. Эта игра выходила за рамки Аниного понимания. Когда же ей начали заплетать тугую аккуратную косу, Аня поняла, что сильно выходила. - Мамка плела? - очень по-доброму, как с ребенком. - Когда не пила, - Аня вздохнула на внезапно получившуюся рифму. - От оно как, - Валентина покачала головой с видимым пониманием. – А батя че? Вместе колдырили? - Нет. Папа не пьющий вообще был, - Ане неприятно было говорить и тяжело вспоминать. - Помер? – Аня молча кивнула. – А че позволил мамане от рук отбиться? Хуячить, чтоб ребенок видал – это ж последнее дело, - с искренним непониманием. Аня не знала, что на это ответить, порой она и сама не понимала. Ее мать не была буйной алкоголичкой, опасной для кого-то или что-то подобное. Нет. Она была тихая и просто любила пить. Когда ей говорили, просили не делать этого, она очень искренне обещала, что больше не будет. Каждый раз. На протяжении двадцати пяти лет. Почему папа позволил «отбиться от рук»? Аня затруднялась сказать точно. - Любил ее сильно, - наконец заключила она, внутри себя осознав, что это действительно была единственная причина. Он не мог сопротивляться ее боли, ее слезам, плохому настроению, что находило на нее без выпивки. - Ясно, - на сей раз не без очевидного презрения. – Противоестественная какая-то любовь. В ущерб семейной жизни. - Да, - печально согласилась Аня. Она очень любила своего отца и никогда не решалась обвинять его, даже в собственной голове, однако ее мысли были практически такими же. «В ущерб семейной жизни». Да. Она всегда оправдывала его, но по сути никогда не понимала. Они какое-то время молчали. Коса была заплетена и перетянута на конце Аниной резинкой. До этого ее волосы были собраны в привычный хвост. Валентина Павловна больше не трогала ее, и Аня подумала, что, наверное, глупо вот так сидеть на коленях и глядеть в потолок. Видимо, к ней привычно потеряли интерес. Она сделала робкую попытку двинуться. Она не думала вставать без разрешения. Просто дать понять, что она еще здесь, если об этом немножко позабыли. О ней не забыли. Ее тут же крепко удержали за плечо. Аня слегка поежилась. В этих руках было силы, как у хорошего мужика, а то может и побольше. Валентина вдруг повернула ее к себе, взяв ее лицо обеими ладонями. В этом жесте было больше матери, чем женщины. Причем выглядел этот «порыв» совершенно искренне. Аня почувствовала горечь. Неправильно было играть такими вещами. Чересчур. Хотя не трудно было смекнуть, что Кулагиной вряд ли знакомо значение этого слова. Она смотрела на нее, практически не мигая. В ее жестком, волевом лице вдруг начал читаться некий процесс узнавания. Но не ее, не Ани. Кого-то совершенно другого. И это было не странно, это было жутко. Аня внутренне сжалась. Сейчас Кулагина выглядела совершенно нездоровым человеком. Ее губы дрогнули в едва заметной восторженной улыбке. Так улыбаются внукам, которых по какой-то причине очень давно не видели. Рассмотреть как можно лучше, удержать в памяти каждую черту, сокрушиться о том, что не можешь наблюдать процесс их взросления. Боль и восторг одновременно. Ане в прямом смысле подурнело. Если это тоже такое издевательство, то, видимо, сам Князь Тьмы не поскупился послать ей в истязатели собственную супругу. Все это было слишком. И она даже примерно не могла представить – зачем? Тем временем Валентина разжала ладони и придвинулась к Аниным губам. Аня замерла, боясь спугнуть это наваждение. Неужели ее удостоят поцелуем? Она не стала спрашивать себя, хочет ли она его, потому что знала, что хочет. Но ее, понятное дело, не удостоили. Взамен провели двумя пальцами по губам. Очень бережно, словно боясь их приоткрыть. На сей раз Аня почувствовала чисто психологическое возбуждение. Оно горячим потоком заструилось по ее венам. Ей хотелось принять эти пальцы в рот. Ей хотелось, чтобы их протолкнули туда властно и с нажимом. Чтобы наглядно продемонстрировали – кто здесь хозяин. Валентина тем временем продолжала мягко гладить ее губы кончиками пальцев. Теперь она выглядела какой-то потерянной, словно сомневалась в чем-то. В какой-то момент Ане показалось, что она сейчас встанет и уйдет. Даже не так – выбежит. Ане не знала, что ей делать, как на все это реагировать, и реагировать ли вообще. Она судорожно перебрала в голове кучу вариантов, отлично понимая, что правильных среди них нет. Правильный был только один. И находился он не в ее голове. В конце концов Аня снова решила поплыть по течению и сделать то, чего ей сейчас больше всего хотелось. Она приоткрыла губы, позволяя желанным пальцам войти. Валентина Павловна изменилась в лице почти что мгновенно. Она резко вздернула подбородок. На весь ее облик снова легла печать презрительного, садистского безразличия. Видно, ей снова стало наплевать на свою игрушку. Только собственные ощущения и удовлетворение от них. Аня поняла, что что-то сделала не так, но было уже поздно. Ее больно схватили у основания косы и нарочито медленно стащили с себя на пол, будто бы растягивая кайф. - На колени встань, - не грубо и не жестко, просто металлический приказ, отдающий каким-то нечеловеческим презрением. Ане стало тошно. Она не хотела, чтобы это было так. Она не хотела, чтобы эта женщина, этот человек, так к ней относился. Испытывал подобные чувства, глядя на нее. Но, как видно, только такие она в итоге и могла вызывать. Ее немного приласкали и даже снизошли до того, чтобы поговорить по душам, но трахать ее будут вот так. Всегда. Она послушно встала на колени. Валентина поднялась с места, продолжая крепко держать собственноручно заплетенную косу. На этот раз в Аню вошли сразу три пальца. А вернее, не вошли, а жестоко протолкнулись по самое горло. Аня почувствовала нехороший толчок в желудке и горловой спазм. Она была близка к рвоте и к панической атаке. - Расслабь пасть и успокойся, а то хуево тебе сделаю, - холодно посоветовали ей, безэмоционально наблюдая за ее трепыханиями. Аня повиновалась. Вернее, очень сильно постаралась. Расслабить «пасть» было не так уж и просто. В этом плане у влагалища имелось куда больше преимуществ. Там не было челюсти, которая начинала неметь, а затем конкретно ныть и звать на помощь. Аня осторожно забирала воздух носом, чтобы хоть как-то «успокоиться» и восстановить ритм сбившегося дыхания. В конце концов это возымело эффект и ей удалось немного расслабиться. В какой-то момент она невольно поймала губами «темп» и снова перепугалась. Но ее одобрили, сделав проталкивания менее глубокими и агрессивными. Ее щеки больше не рвали, язык не прижимали к нижней челюсти. Аня перестала ощущать, что ее ебут в рот. Сейчас ей давали немного разбавляющей эротики. Лижи, соси, целуй, прижимай к сердцу, а потом опять пихай в рот. Аня почувствовала, что теперь у нее есть некий выбор. И она дела все это поочередно, разве что к сердцу побаивалась прижимать. По тонким бледным губам, из которых снова пропала вся кровь, скользила невнятная ухмылка, а в темных, перекрытых глазах Аня неоновыми буквами читала собственное определение «помойное ведро». Она не хотела смотреть на нее, не хотела видеть этих чудовищных глаз, но у нее не получалось. И даже не потому, что ее мерно оттягивали за волосы, заставляя держать голову определенным образом, а потому, что она просто не могла «не смотреть». И здесь ей уже не нужно было приказывать. Сердце снова выбило глухую дробь, а между ног появилась «та самая» пошлая, унижающая тяжесть. Это была какая-то адская жесть. Аня не хотела ее и не могла понять, почему она постоянно приходит и в итоге берет верх над всем ее существом. По ней ходили в грязных туфлях. Туда – обратно, туда – обратно. А она кончала с такой силой, что забывала собственное имя. Но в этот раз Ане не дали кончить. Кулагина резко отобрала пальцы и властно прижала ее голову к нижней части своего правого бедра. А затем грубо погладила по макушке и потрепала за ухом. Аня почувствовала в ее движениях идеально сдерживаемое бешенство. У Пашки были посылы к таким приколам, но он не мог долго поддерживать начатую игру, предпочитая побыстрее перейти к пиздюлям. - Что ж ты за скотина такая? – совершенно равнодушно, даже как-то миролюбиво. Аня вздрогнула всем телом, но ее крепко прижимали к бедру. – А если я тебе скажу твоей зубной щеткой сортир почистить, а потом зубы, ты почистишь? – это был хороший вопрос, на который Аня, к своему величайшему ужасу, не могла ответить сразу. Как далеко она готова зайти? Есть ли у всего этого крайняя точка? Насколько она позволит себе и над собой… Нет, это не то… это все не ответы… это тоже чертовы вопросы. Только еще стремнее тех, что задала Валентина Павловна. И Аня снова не знала, что ответить. Она просто нервно дернула головой. Ей хотелось плакать от собственной омерзительной неуверенности. - Сука, я в тебе не сомневалась, - Валентина резко отпустила ее и медленно отвернулась к трюмо. Аня заметила, как дрогнули ее плечи. Она так и сидела на полу, не в силах пошевелиться. У нее больше не было мышц, костей и желания ответить себе на какие-то там идиотские вопросы. – Разденься и ляг на кровать.