Деньги не пахнут

Аня разделась и легла на кровать. А хотелось ей на пол, чтобы потом заползти, забиться под эту самую кровать и сидеть там до второго пришествия. Валентина все еще стояла к ней спиной, видно, ей было не интересно наблюдать за этим жалким процессом раздевания. До стриптизерши Ане было далеко, да и не то от нее требовалось. От нее требовалось быть покорной и как можно больше бояться. А еще в любой момент быть готовой подстелиться под предложенные унижения. Что ж, пока что она полностью соответствовала всему вышеперечисленному. Аня лежала и смотрела на высокую, статную фигуру Кулагиной и думала, а что будет, если отказаться? Имеет ли она такое право? Может ли она просто попросить не делать с ней этого сейчас? Та вдруг повернулась и посмотрела так, словно прочитала ее мысли. А может быть, Аня уже настолько потерялась, что думала вслух… Валентина Павловна сняла пиджак и повесила его на стул. Обычно к этому времени она уже переодевалась в домашнее, если только не приезжала слишком поздно. Аня не знала, во сколько она вернулась сегодня, ей было немного не до того, чтобы пасти «госпожу» у входной двери. Она убиралась за двоих, и, похоже, наубиралась на щедрое вознаграждение. Истерика внутри Ани смеялась и отбивала чечетку одновременно. Еще немного, и она засмеется и заплачет в голос. Валентина подошла к кровати и остановилась четко у Ани в ногах. У нее был тяжелый, потухший взгляд, и Аня ежилась под ним. Ей очень хотелось забраться под одеяло или хотя бы закрыть глаза, но не то, не то она не могла себе позволить. А все, что могла – это замереть в ожидании. Кулагина шагнула вперед и поставила на кровать одно колено, а затем расстегнула ремень и резко выдернула из брюк. Аня как-то судорожно глотнула воздух, это движение вызвало в ее организме непонятную химическую реакцию. Губы за какие-то мгновения пересохли до корки и слиплись. Их хотелось облизать, но она стеснялась. Валентина нависла над ней, словно ястреб. - Ноги! – жестко. Снова как с собакой. Аня замешкалась на долю секунды, ей было хреново от этого тона, и она не сразу поняла, что от нее требуется. Этой доли секунды «неповиновения» оказалось вполне достаточно, чтобы вывести из терпения. Ее грубо схватили за лодыжки и с силой подтянули к себе, словно она была половиком на выброс. - Ноги передо мной никогда не сдвигать! Поняла меня?! Аня отрывисто кивнула, кажется, у нее был нервный тик, и еще поднималась температура. Значит, ложиться и ждать с раздвинутыми ногами. Похоже, ее не приравнивали даже к дворовой собаке. - Я не слышу тебя, Аня, - с отлично улавливаемой угрозой. Она реально может ее ударить, сделать больно, все что хочет. Ей ничего за это не будет, ей на все пофиг. Аня ведь знала об этом с самого начала, однако… - Я поняла, Валентина Павловна, - она с трудом уняла дрожь в голосе и теле. Абстрагироваться. Нужно немедленно абстрагироваться и делать, как велят. Говорить, значит, говорить. Молчать, значит, молчать. Холодная тяжелая пряжка легла на ее промежность, задержалась там, вызывая желание немедленно убрать ее оттуда, а затем не спеша поползла вверх вдоль туловища, обогнула груди, коснулась сосков, ненадолго легла в ложбинке между ключицами и так же медленно двинулась обратно. Следом за ней по Ане бежали крупные мурашки. Холодно, тошно, неприятно. Кулагина скрутила ремень восьмеркой, и проделала все то же самое, со смутным интересом наблюдая за реакцией Аниного тела. Ремень был женский, но не женственный, грубой выделки, он царапал кожу. Если надавить посильнее… Но Валентина Павловна не давила. Она вдруг поднесла ремень к самым Аниным губам, слегка поводила по ним: - Целуй. Аня поцеловала. Ей по традиции ничего другого не оставалось. - Мужа своего так же целовала? Тогда понятно, чего он тебя нахуй послал, - усмешка. Никакой развязности или напускного цинизма. Просто вот так вот. Такая вот фраза. Аня подумала, что к этому тоже пора бы попривыкнуть, а затем поцеловала так, как нужно – с чувством. - Хорошая девочка, - ее одобрительно погладили по голове, с довольно сильным нажимом ладони. Валентина смотрела на нее, словно любуясь каждой ее чертой. Это был какой-то стрёмный и жестокий обман Аниного зрения, но под этим взглядом она была… счастлива, что ли. – Хорошая девочка, - повторила та очень ласково, а затем отстранилась и вздернула Анины руки наверх настолько резко, что Аня зажмурилась от боли, ей на мгновение показалось, что их вырвали из плечевых суставов и теперь они просто лежат над ней отдельно. Когда их жестко перетянули ремнем, она не удивилась. Первоначальный испуг сменился апатией и жалостью к себе, которую она все же решила прогнать. Это не выход, так она совсем под ней растечется. Аня подсознательно чувствовала, что от нее хотят осознанности, а не слез и скулежа. Кулагина больше не смотрела на нее, она изучала Анину прикроватную тумбочку, на которой лежали телефон, баралгин, влажные салфетки и крем для рук. Она медленно подошла и взяла то, что ей нужно, а затем вернулась на прежнее место. Аня наблюдала, как она реально читает состав крема и ей хотелась напиться в дребадан, и смеяться, смеяться, смеяться. Это был какой-то ужас. Ей было маниакально интересно, что сейчас происходит в голове у этой женщины. Вариантов было немного. Аня выделила два. Либо Валентина Павловна всерьез размышляла – а не приобрести ли ей самой «Бархатные ручки» за восемьдесят семь рублей, либо она заботилась об Аниной нежной слизистой. Закончив «чтение инструкции», она выдавила на пальцы довольно приличное количество крема и вошла. Сразу очень глубоко и как-то раздвигающе. Аня почувствовала разницу с тем, как она делала в прошлый раз. Это было что-то другое, более требовательное, с большей… претензией. Сперва движения ее руки были сильными, но мягкими, волнообразными, они скользили по крему и по Аниным собственным выделениям, она даже успела поплыть по этим движениям, но потом все стало серьезнее – тугое, растягивающее… разъебывающее в самом прямом смысле этого слова. Когда рука вошла по запястье, Аня не сдержала рваного выдоха. Сначала это было даже приятно. Потом неприятно, а потом очень неприятно, но она терпела, пока ее довольно жестко разнашивали изнутри. Она чувствовала себя новым башмаком на два размера меньше нужного, но надеялась, что скоро станет полегче. Аня не была фанатом порно, но видеть подобные забавы естественно доводилось. Рука там с первого раза влазила по локоть, а девки кайфовали, заходясь в искусственных экстазах. Что сказать, на деле все оказалось куда как убедительнее. Жизнь есть жизнь – страшно, неудобно и вообще не эстетично. Валентина нагнулась, оперлась свободной рукой о кровать и протолкнула выше запястья, словно отвечая ее мыслям. Аня непроизвольно всхлипнула. А вот это уже реально было выше всякого терпежа. В уголках глаз собрались слезы. - Что такое, Анечка? Больно? – очень по-доброму. Кисть «тормознулась» и мягко дала задний ход. – Че ж ты помалкиваешь? Я думала, ты ждешь, чтобы я гланды твои потрогала, - издевательски. – А всего-то и надо было сказать, что не хочешь так. - А вам не все ли равно, - тихо пробурчала Аня. Она не злилась, ей просто надоело «обламываться по жизни» и не понимать. - А вот так не надо говорить, моя хорошая, - Валентина Павловна приподнялась над ней и свободными пальцами влепила ей по губам. Аня почувствовала, что сейчас по-настоящему расплачется. Это не было как-то особенно больно, просто очень-очень обидно, будто бы ей плюнули в лицо. Кулагина некоторое время смотрела на нее без каких-либо эмоций, а затем уткнулась ей в шею и начала целовать. Голодно и с нажимом, но без всякой грубости. У Ани сбился сердечный ритм, ощущения были те самые – она хотела с ней секса, но не знала, боялась как-то реагировать, даже шевелиться под этими поцелуями. Между ног снова стало ныть и тянуть. Но руку «извлекли» и больше там ее никто не трогал. Просто гладили по всему телу очень бережно и ласково. Аню начало трясти, и она ничего не могла с этим поделать. Все функции ее организма превратились сейчас в один сплошной сбой. - Не нравится так, Анечка, - припав губами к самому уху. Горячими губами, неприлично горячими. – А как нравится? – вопрос чуткой и нежной любовницы. И тон такой же. Ане очень захотелось крикнуть, что «она» ахуела, ну или простонать, уж на что сил хватит. Но сил хватило только на то, чтобы жалобно и невнятно пролепетать: - Я не знаю. От нее тут же отпрянули, оставив мерзнуть и страдать от собственной ущербности. - А это все потому, что тупая ты пизда, - добродушный смешок взрослой тети. Аню легонько похлопали по вышеупомянутому месту и удалились, прихватив со стула кремовый пиджак. Аня еще долго лежала в той самой позе и в полной темноте. Люстра над ней ярко светила, но она не видела этого света, потому что внутри все было погашено. - -