Деньги не пахнут

Аня молчала. Жалобное «да» стояло в горле, словно расплавленная ртуть. Издевка. Конечно же… Влюбленная, полностью зависимая Аня, давно утерявшая контроль над собственными чувствами, отчаянно тянулась, стремилась поверить, но что-то в глубине души мешало ей сделать это, мешало дрожащим голосом ответить на заданный вопрос. Быть может, то были остатки здравого смысла. Видимо, она думала слишком долго. И все ее невеселые мысли и сомнения отразились у нее на лице. Валентина резко приблизилась к ней, а затем… поцеловала в губы. Настойчивый, глубокий поцелуй, без намека на пошлость и на... страсть. У Ани заложило уши от того, что она чувствовала, от того, что ей намеренно давали почувствовать. Это была пьянящая доза кислорода. На какие-то недолгие мгновения Аня перестала быть служанкой, бесправной секс-игрушкой, податливым ковриком для ног. Ее наконец целовали, и целовали, как женщину. Не как любимую, конечно, об этом она бы не посмела и мечтать, но как небезразличную. И ей позволяли отвечать. Хотя обычно не позволяли даже дотрагиваться до себя. Аня вдруг во всех красках представила, какой Валентина Павловна может быть в постели, когда ей «не похуй». По всему ее телу пробежал ток, и ей захотелось надрывно и хрипло завыть на луну. Поцелуй оборвался. Кулагина смотрела на нее и ждала. По ее лицу всегда трудно было что-либо прочитать, но сейчас Аня отчетливо улавливала какое-то странное равнодушное неравнодушие. Оно заставляло нервничать и в то же время притягивало, словно магнитом. Валентина слегка склонила голову набок. Это был уже физически обозначенный знак вопроса. - Да, - осевшим голосом прошептала Аня. Ей хотелось сказать четче, а быть может, и как-то совсем по-другому, но она не могла контролировать связки и более-менее прилично формулировать мысли. Кулагина улыбнулась ей совершенно обворожительной, зовущей улыбкой, которую хотелось немедленно стереть с ее губ крепким, влажным засосом. - А мне кто за это денег заплотит? – она ласково провела ладонью по Аниной больной щеке. Аня с тоской смотрела в ее темные, отсвечивающие нехорошим блеском глаза. Она снова рушила хрупкий замок, с размаху ударив кувалдой по самому больному и уязвимому. Но вопрос был в другом – зачем ей нужно было периодически отстраивать наглухо разрушенное? Видимо, затем, чтобы с превеликим наслаждением ломать опять. Аня молчала, потому что прекрасно знала, что любые слова будут лишними и бесполезными в принципе. Даже если она прямо сейчас закричит ей о своих чувствах, о том, что с ней происходит. Кто ей поверит? Деньги. Как оказалось, они еще как пахли. Даже не просто пахли, а смердели, гноились вечными унижениями, испугом, недоверием и никогда непрекращающейся агонией от всего этого. - Чего молчишь, Анна Евгеньевна? – с каким-то горьковато снисходительным оттенком. Аня хорошо чувствовала, что ей самой как-то хреново. Но что она могла сделать, чтобы это было не так. Она не могла и не хотела бить себя в грудь, доказывая, что деньги – это ничто, мусор, и только она, Валентина Павловна, и ее к ней отношение, плохое или хорошее, имеют для нее значение. Она не на йоту не верила, что ее поймут и истолкуют правильно. Между ними была слишком большая, зияющая безнадегой, пропасть, которую нельзя было моментально заполнить по-детски наивными, искренними признаниями. Они ни с того начали. И теперь будет трудно. Невообразимо трудно. И Аня была уверена, что понимает это лучше, чем женщина, привычно покачивающая ее у себя на коленях. Если, конечно, она вообще имела желание что-то там об этом понимать… - Я боюсь, я не обладаю достаточной суммой, Валентина Павловна, - просто, без намека на сарказм ответила Аня. Да, у нее не было «достаточной суммы». У нее ничего не было, кроме самой себя. Но это было никому неважно и никому не нужно. - Верно, детка, - медленно протянула Кулагина, все так же не сводя с ее лица тяжелого, пристального взгляда. – За хорошо надо платить хорошо, вот как я тебе плачу. А за ахуенно… Она хрипловато усмехнулась. Аня невольно мазала взглядом по неглубокому вырезу ее блузки, чувствуя не похоть, а вожделение, желание осторожно расстегнуть оставшиеся пуговицы и просто припасть лицом к этой груди, почувствовать горьковатый запах духов и табака, наконец попробовать вкус кожи. Да, за ахуенно надо было платить ахуенно. А в том, что с Валентиной Павловной было бы именно так, у Ани не имелось никаких сомнений. - Ступай, Анюта, тебе спать пора, - Кулагина легким движением согнала Аню с колен, ее голос звучал спокойно и доброжелательно. – Спокойно ночи. - И вам, Валентина Павловна. Аня медленно поднималась наверх, чувствуя, как под ней крошится каждая ступенька. Когда она пришла в их с Аленой комнату, та уже «очень-очень крепко» спала. За что Аня была ей в высшей степени признательна. Сейчас она не могла ни говорить, ни слушать. Ей просто хотелось спать вечным сном, как Белоснежке. Она очень, мертвецки устала… Почти перед самым Новым годом к Валентине Павловне наконец «доехал» ее старший сын. Она ждала его чуть ли не два месяца назад. Но по каким-то причинам визит все откладывался. Он приехал рано утром и, похоже, что без предупреждения. Черный понтовый внедорожник припарковался прямо у крыльца. Чего сама хозяйка территории практически не делала. Только в очень плохую погоду или от сильной усталости. Аня с Аленой мыли окна и меняли шторы в гостиной, наблюдая всю эту картину во дворе. Вернее сказать, Аня наблюдала во все глаза, а Алена тупо терла пластик, явно видя все это в тысяча пятисотый раз. Из машины вышел высокий темноволосый мужчина, отдаленно похожий на свою мать. У него не было ее резких, суровых черт, видимо, они были смягчены отцом, но у него были ее глаза, ее волевой подбородок и та же самая статусная вальяжность движений. Валентина Павловна вылетела на мороз прямо в халате и тапочках, когда он уверенно поднимался по лестнице, и бросилась к нему на шею. Он улыбнулся, обнял ее, легко оторвал «от земли» и прошел с ней так несколько ступенек. За этим было настолько странно наблюдать, что Аня даже приоткрыла рот от удивления. - Любимый сынок, познакомься, - с привычной усмешкой пояснила Алена, заметив ее реакцию. Аня хотела было сказать, что, мол, как-то редко он приезжает, но не успела. Мать и сын вошли в гостиную. - Сыночка моя, че ж ты не предупредил? - Сюрприз тебе хотел сделать, - Аня услышала низкий, но приятный баритон очень взрослого мужчины. - Сделал, - Валентина снова обняла его и расцеловала в обе щеки. Похоже, это и впрямь был любимый сын. – Девочки, потеряйтесь отсюда, потом закончите, - она ожидаемо обратилась к прислуге. – Проходи, сынок, садись. - Мамуль, а тетя Катя где? – вдруг очень искренне поинтересовался сын. - Щас позову, сыночка, - Валентина послушно кивнула и быстро выпархнула из комнаты. - Здрасте, Александр Константиныч, - Алена громко и радушно поприветствовала устраивающегося в одном из кресел мужчину. - Здравствуй, Алена… рифмовать уж не станем, - он приятно улыбнулся ей, а Алена игриво улыбнулась в ответ. Кажется, они прекрасно понимали друг друга. Чему Аня даже не удивлялась. Седьмой год работы на одних хозяев – это уже практически член семьи. Она решила тоже поздороваться, потому что изображать из себя канделябр было как-то неудобно, но ее опередили. Сын Валентины Павловны сам поздоровался с ней и спросил, давно ли она работает. Он явно не помнил никого, кроме Алены. И в этом, разумеется, не было ничего удивительного. - Матушка не сильно обижает? – все тем же снисходительно благодушным тоном поинтересовался он у нее, потеряв к Ане даже не возникший интерес. - Нет, - Алена отрицательно замотала головой. – Даже как-то вот не по себе делается, - она с капризным очарованием поджала пухлые «губки бантиком». Аня невольно улыбнулась. Она всегда искренне умилялась этой Алениной способности расположить к себе кого угодно. Ведь самой ей матушка-природа таких даров не пожаловала. - Че ты там бакланишь опять? – Кулагина с порога обратилась к Алене, видимо, услышав последнюю фразу. - Да вот, жалуюсь на вас, Валентина Пална, что мало обижаете, - как всегда непринужденно заявила Алена. - Видал, сыночка, какие матери предъявы от высшего общества. Никакого уважения в собственном дому, - Валентина испустила сокрушенный вздох, «обреченно» опускаясь в кресло напротив. Аня смотрела на нее безотрывно. Она была словно чужой. Очень близко находящейся, но совершенно недосягаемой для Аниного тела. После того вечера она перестала ей интересоваться. Абсолютно. Можно, конечно, было отметить и один «плюс», о да! У Ани вдруг поднялась зарплата, да так стремительно, как если бы она несколько недель подряд успешно играла на бирже, и по этому поводу ей хотелось вскрыться своей же собственной картой. - Санечка… сынок, - в комнату тихо вошла Катерина Александровна. Даже не тихо – неслышно. После возвращения с очередного богомолья она стала еще более бледной, сдержанной и «бесшумной». - Теть Кать, - сын Валентины Павловны быстро поднялся ей навстречу. Она прошла прямо к нему, ни на кого не обращая внимания, и они очень тепло обнялись. Аня с Аленой резво собрали старые шторы и занавески в стирку и поспешили «потеряться», оставив «кесарю-кесарево, а слесарю-слесарево». Семейная идиллия была уж слишком велика. - Видный мужик, да? – походя поинтересовалась Алена, когда они топали в прачечное помещение. - Да, - Аня рассеянно кивнула. Она размышляла совершенно о другом. Уже несколько недель Валентина будто бы не видела ее… - Но на Палну не сильно похож, там явно батя больше постарался, - на весьма серьезных щах рассуждала Алена. – Можешь Вальку с мужиком представить? – вдруг. Внезапно. Алена привычно заразительно рассмеялась, а Аня едва не навернулась на кафельном полу прачечной. Она не могла представить. В теории, разве что… хотя нет. Даже там напрашивалось категорическое «нет». - Вот и я не могу, - спустя минутную паузу резюмировала Алена за них обеих, деловито запихивая шторы в стиральную машину. – Тут легче представить, что два здоровых лба от нее сами по себе отпочковались. Аня смотрела, как подруга заливает средство, как закрывает люк стиралки и выставляет нужный режим, и думала о том, насколько же мало она знала о женщине, которая за сравнительно недолгий период времени проникла и впилась ей в самое нутро. Чья-то жена, чья-то мать, чья-то любовница. У Ани складывалось реальное впечатление, что для всех она была «кем-то» и лишь для нее недосягаемым, но гулким и жизненно необходимым отзвуком.