Деньги не пахнут

Совершенно одинаковые будни, словно листовки из печатного станка. Шлеп — шлеп. День в день — неделя в неделю. Аня и не заметила, как перестала следить за временем. За окном то светлело, то темнело. Она вставала с постели, надевала форму и шла работать. Потом возвращалась, снимала форму, мылась и ложилась спать. Спроси ее кто-нибудь, какой сегодня день недели, она бы сильно затруднилась с ответом. Да и зачем ей было следить за этими проклятущими днями и их названиями, если не в один из них Валентина Павловна не позвала ее к себе. Даже пыль вытереть. В ее спальне и кабинете снова безраздельно хозяйничала Катерина, а Аня… Аня сходила с ума. На улице уже вовсю гулял март, в воздухе пахло капелью, талым снегом, сырами ветками, говном и весной. Где-то, по соседним дворам, не прекращая орали брачующиеся коты, и Ане периодически хотелось орать вместе с ними, правда, вот повод у нее был куда менее приятный. Как-то вечером Кулагина пришла домой с огромным букетом алых роз. Абсолютно трезвая, довольная, телефон у уха. Всегда в последнее время. Ане казалось, что она вообще не выпускала его из рук. Ей постоянно кто-то названивал. Какие-то бабы, конечно же. Аня постоянно слышала ее воркующий с кем-то голос. Да, она умела, когда хотела. Умела показаться лучшей женщиной на свете. Минут так этак на пятнадцать, когда дело касалось ее «особенной» горничной. Для ебучего «миллион — миллиона» алых роз самолично притащили какую-то супер антикварную китайскую вазу, времен императора Тогона, не иначе. Аня полировала мебель в холле, сама прикинувшись мебелью. К слову, в этом плане ей не нужно было особенно напрягаться. Ее и так никто бы не заметил. Полируй себе на здоровье хоть в гусарском мундире. Пока Валентина Павловна управлялась с цветами, телефон был поставлен на громкую. Молодой женский голос на другом конце что-то задиристо и бойко втирал Кулагиной, называя ее просто «Валечка». Аня вслушивалась в каждое слово, как телефонный маньяк, но слышать не хотела. Совсем не хотела. Голос говорил про Франкфурт-на-Майне, про Кипр, что-то про испанские оффшоры, про какие-то валютные счета, удачно и тонко шутил, потом брал паузы и говорил, что давно не было так ахуенно и что хочет, чтобы «Валечка» приехала прямо сейчас, он хотел еще и еще… Аня не стала дотирать роскошное зеркало в полстены. Да пошло оно все! И так сойдет. Ей хотелось вскрыть флакон со средством и замахнуть его целиком, чтобы отполировать себя изнутри. Она вдруг посмотрела в это самое зеркало и увидела там служанку. Но не знойную Наталью Орейро из моднявого сериала ее детства, а Нюшу из Хацапетовки, приехавшую в Москву за лучшей жизнью, но так этой жизни и не увидевшей. Она демонстративно медленно прошла через гостиную, но дефиле, разумеется, никто не заценил. Валентина уже пила коньяк, развалившись в кресле, привычно закинув длинные ноги в строгих классических брюках на прозрачный журнальный стол, и миловалась с некой очаровательной особой, которую, как видно, считала себе ровней. Аня поднялась в «свою» комнату и рухнула на кровать. В ванной бодро шумела вода и плескалась Аленка, а в голове и на сердце было муторно и тошно. «Ее ждешь?.. Я тоже. Только она не приедет. Потому что ебется где-то, как обычно…» Катины воспаленные глаза в тот вечер смотрели на нее с неподдельной жалостью. Аня задумалась. Интересно, сколько шагов ей осталось сделать до того, чтобы окончательно уподобиться этой измученной, нездоровой женщине? Она ставила тельца против яйца, что не так уж и много, если она продолжит оставаться в этом доме. Выбежать в ночь за высокий забор и мчать куда глаза глядят, как это делали в старину крепостные холопы, уставшие от гнета и бесчинств своих бесящихся с жиру и от скуки господ. Всего-то и нужно было, скинуть «постылый» холуйский передник и сделать шаг за порог. Но она не могла. Уйти — означало оборвать все концы, никогда больше не видеть, не слышать… не чувствовать. Одна эта мысль перекрывала Ане кислород. С такой стороны понять Катерину Александровну было не трудно. Их ситуации были схожими, с той лишь разницей, что первую когда-то любили. В глубине души Аня знала, что любят и сейчас. Просто признаться себе в этом было уж как-то слишком обломно. Ее собственная ценность в глазах Кулагиной была не больше, чем у старой зубной щетки. Ее пока не выкинули, она все еще стоит в стакане, но пользоваться ей уже не будут. Разве что раковину разок почистят в труднодоступных местах. Да и то… Не факт. — Блин, Аньк, спасибо! Эти даже прикольнее, чем мои, — Алена щедро опрыскалась «Ниной Ричи». — Душись на здоровье, — Аня в который раз подавила чих. Надо было не чай себе заваривать, а отсыпать в кухне любимых Катерининых кофейных зерен, чтобы «занюхать» перенасытивший ноздри густой сладковатый аромат. — Я рада, что понравились, — она плохо разбиралась во всех этих яблоках, предпочитая абсолютно другой парфюм. Красное, розовое, зеленое, золотое, темно-зеленое, светло-красное и хрен знает какое еще. У Алены заканчивалось золотое, но Аня купила зеленое. Запах показался ей интереснее. Более игривый что ли. Как сама Аленка. Отпраздновали они шоколадкой, сделав еще по глоточку любимого Аленкиного красного мартини из ее личных закромов. Она всегда держала алкоголь, что называется, под подушкой. «За вредность» Она произносила свой любимый тост-утверждение и делала матросский глоток. Вечером они допьют это мартини. Вернее, допьет именинница. После набранных тогда под вискарем сообщений Аня запретила себе пить. Абонент «Валентина Павловна» мог оторвать ей за них голову… Но не оторвал. И это печалило еще сильнее. Абоненту было «глубоко поебать».