Деньги не пахнут

Аня уже минут сорок стояла на отмеченной только знаком остановке, обдуваемая всеми пермскими ветрами. Мимо нее пролетали машины стоимостью двадцать миллионов плюс. Мощные двигатели, салоны из натуральной кожи, хищные статусные морды. Олег — Любашин муж, будучи фанатом понтов и того, что под пятьсот лошадиных сил, утверждал, что у машин тоже есть свои лица. У дешевых и среднего класса свои — простецкие, даже добродушные, у солидных и дорогих — дерзкие, агрессивные. «Ой, бляять. А у великов там нет лиц случаем?» — Любаша закатывала глаза, угорая над мужем, но этот скепсис не мешал ей называть их старый Понтиак «Петенькой». Аня посмотрела на время. Она уже конкретно долго «ехала» и шансов встретить мать трезвой становилось все меньше. Придется вызывать такси прямо сюда. Будет дорого и долго, но есть шанс, что водители не начнут скидывать ее один за другим. В закрытый коттеджный поселок таксистов вообще не пропускали, разве что на Ленд Крузере. К хреново отмеченным остановкам тоже подъезжать не любили, но цена заказа стоила того, чтобы поискать клиента по геолокации. Да и сами вызовы были не редкостью. Обслуживающий персонал «хозяев жизни» должен был как-то добираться до своих нищенских однотипных многоэтажек. Аня поежилась от довольно свежего апрельского ветерка и уже хотела было отойти подальше от дороги, завидев очередную уверенно летящую, казалось, прямо на нее, машину. Ее скоро сдует ко всем чертям, как Мэри Поппинс. Только зонтика у Ани не было. Она уткнулась в приложение Яндекс.Такси, чтобы вызвать себе какой-нибудь Рено Логан, когда рядом с ней решил остановиться Майбах. Стекло поехало вниз, а Анино сердце взлетело вверх, прямо к горлу. — Почем минет, барышня? — Вам бесплатно, Валентина Пална. Кулагина расхохоталась в голос. — Ну, садись, коли так. Подвезу тебя, пока дальнобойщик какой не подвез. — Да не надо, Валентина Пална, — Аня чувствовала, что тупит, но ей не хотелось напрягать. Не хотелось, чтобы она меняла ради нее маршрут, не дай Бог, опоздала по своим делам… что-то такое. Очень дурацкое, но такое. — Ко мне, блять! — Кулагина хлопнула ладонью по пассажирскому сиденью. В ее голосе послышались строгие ноты. Сейчас она перестанет улыбаться. Аня знала о последствиях таких перемен в настроении и не стала рисковать. — Я просто не хотела вас напрягать, Валентина Павловна, — извинилась она, усаживаясь. — Вот тебе ли не похуй, Анька? — снова добродушно. — Перед тобой че, Майбахи каждый день останавливаются? — Кулагина усмехнулась сочно-бордовыми губами. — Ну, не прямо чтоб каждый, — Аня картинно поправила волосы. Теперь можно было и пошутить. Она менялась вместе с ее настроением. Плыла по ней, как ручей, полностью управляемый бурным подводным течением. Иногда к Ане приходила осознанка, ясное понимание того, что с этим нельзя шутить и что ей полный пиздец. Но вместе с тем приходило и другое, не менее ясное и четкое понимание — обратный путь был заказан. — И не прямо чтоб Майбах, — в тон ей проговорила Кулагина, выруливая на трассу. — Дать бы тебе леща. В следующий раз, как соберешься куда, водителю скажи любому, какой на смене будет, отвезут тебя. Это было очень неплохо, даже офигенно, но к вполне понятной радости примешалось какое-то склизкое «не по себе». Ане сразу вспомнила, что так обычно делала Екатерина Александровна. Она редко садилась за руль, а когда садилась, приезжала бледнее обычного и какая-то запредельно уставшая. Алена мельком упоминала об одном «хреновом случае», но Аня не стала вдаваться в подробности. Она не любила такие истории, потому что имела дурную привычку все примерять на себя и потом очень долго оставаться под впечатлением. Катя была жива и на обеих ногах, остального ей знать не хотелось. — Как-то неудобно, Валентина Пална. — Неудобно, Анька, из ведра подмываться, когда в бараке плюс шесть. Остальное — норм. У Ани защемило в груди. Она знала об этом прошлом, да. Но вряд ли могла полноценно представить все его ужасы. Она ерзала на вольготном кожаном сидении, не зная, что сказать, и не зная, нужно ли что-то говорить. Она смотрела, как Кулагина курит, медленно выпуская дым в приоткрытое окно, как ее не по-женски жилистая рука плавно, словно нехотя, поворачивает руль. Небрежная мужская уверенность в каждом движении. Чего ей это стоило? Через что пришлось пройти, чтобы сохранить себя и «приумножить». — Валентина Павловна, — тихо начала Аня, собираясь с духом. — Да? — Вы мне ничего о себе не рассказываете, — ступать по тонкому весеннему льду было очень страшно. Ее могли выкинуть из машины на скорости и поехать дальше, спокойно прикурив очередную сигарету. Но желание знать «хоть что-то», было сильнее любого страха. — Спрашивай, — не отрывая взгляд от дороги. — Екатерина Александровна, — у нее был другой вопрос, но имя само выпало из колоды. Подсознание всегда знает лучше. — Кто она вам? Улыбаемся, сейчас вылетит птичка. Из Майбаха в грязный мокрый кювет. — Моя бывшая жена, — все так же, не отрываясь от дороги. Анино сердце пропустило удар, затем еще один. Ответ «пришел» слишком быстро и был пугающе четким. Она догадывалась, конечно, но обманывала себя всякий раз, как думала об этом. На душе снова стало муторно. Ей казалось, что она сумела избавиться от этой несуразной ревности к ветряным мельницам. Она взглянула на Валентину Павловну. Та была полностью сосредоточена на вождении, угадать ее эмоции было не возможно. Но Аня благополучно додумала их, заботливо окрасив во все оттенки «хуевого». Ветряные мельницы были реальнее, чем черное строгое пальто, неизменно пахнущее Шанелью, чем спокойно лежащая на руле рука в тяжелых кольцах, чем мощная, четко держащая дорогу машина и чем сама Аня. Хотела ли она слушать дальше? Они молчали. Кулагина слушала Def Lappard, а Аня собственные мысли. «Почему вы расстались… почему до сих пор живете вместе? Почему ты говоришь с ней, как ни с кем другим… почему иногда смотришь на нее с этой вселенской печалью?» Сотни разных «почему» сменяли друг друга в Анином несчастном мозгу, отказываясь строиться в четкий вопросительный ряд. Она не знала, с какого из них стоит начать. — Вы ее еще любите? — неожиданно для самой себя выпалила она. Даже не в прошедшем времени. Видимо, что-то в ней отказывалось верить в прошедшее «любили». Аня чувствовала, как горят уши и молотит сердце. Она явно заплывала за буйки. — Эко тя торкнуло, — Кулагина со своей обычной усмешкой покачала головой. — А можно я не буду отвечать на этот нихуя не этичный вопрос? — это было сказано просто, без намека на сарказм. Аня кивнула в пустоту. «Значит, любите». Она, как лунатик, уставилась на свои руки. Узоров на них не было, и цветы не росли, но это помогало не поворачивать голову в сторону Кулагиной. Смотреть на нее сейчас почему-то было больно.