Деньги не пахнут

Аня зашла в прихожую, с порога в нос ударил давно знакомый «тлетворный» запах дешевой водки и корвалола. Про себя она называла эту смесь «коктейль деградация». Последние пару лет мать с него не слазила. Это было предвестником нехорошего. Она знала об этом, но ничего не могла поделать. Деньги на хорошую клинику появились, но не появилось желание в нее ложиться. Мать не считала свою зависимость проблемой. Как и все алкоголики. «Ну я же не больная какая-то, Анечка». У Ани не было никакого желания разуваться, у любого, кто в здравом уме, не возникло бы. Квартира была засрана с пола до потолка. Еще живя с Пашкой она много раз предлагала матери клининг, но отчим был категорически против. — Не надо нам тут никого, Маша, — он всегда обращался исключительно к жене, будто бы на месте Ани была черная дыра, из которой иногда доносились неприятные писклявые звуки, — чужие люди, не узнаешь, кто и откудова. Нехер делать мне, как смотреть за ними? А отвернешься, сразу спиздят чего-нибудь, — дядя Саша царственно махал рукой, давая понять, что разговор окончен. А Аня надевала на Версачи мамин фартук в цветочек и начинала убираться под недовольное кряхтение все того же дяди Саши. Мать все это ни капли не смущало, потому что быть вмазанной уже с утреца — невероятно хорошо. Аня привычно старалась не подавать вида, но тема смущала ее мужа. Пашка считал, что право расстраивать благоверную имеется только у него, и готов был убить всякого, кто на это право покушался. — Да че у тебя пиздить, хуй ты облезлый! Мочалку твою из-под носа, — Пашка неприязненно кривился, явно вспоминая гусарские дяди Сашины усы, — или трикошки дырявые? Сука, блять, убил бы! — в машине он наконец давал волю праведному гневу. Аня запрещала ему любые выяснения с отчимом. Мать болезненно реагировала на все, что касалось ее гражданского мужа. — Мамку надо забирать, слышь, Ань? В хате ремонт сделаем. Нельзя ж так жить, — он нервно пыхтел, то айкосом, то обычными сигаретами. — Не до чего хорошего она с ним не допьется, у меня прям жопа чует. У Ани тоже чуяла, но что она могла? В такие моменты, она напоминала себе отца — такая безвольная перед материнскими слезами. И этим взглядом, словно угасающим на глазах. — А его куда? — она с ужасом представляла, как увозит мать, пока отчим на работе. Сама поит до беспамятства, что-то врет про в «гости». Боже, как все это? Ей хотелось сделать то самое мемное движение «лицо — рука». — В поеба, Аньк, — он не злился на нее, он искренне удивлялся ее нерешительности в этом вопросе. Его отношения с тещей были теплыми. На «мама — сынок» они перешли практически моментально. — Похожи вы с ней, пиздец, — никогда не забывал подчеркнуть он, когда они рассматривали старые и новые семейные фотографии. Тогда Ане это казалось невероятно милым. Впоследствии же она не раз размышляла о том, что было бы, если бы они тогда действительно забрали мать к себе? Может быть, ему казалась привлекательной идея пиздить их обеих? — Как ты себе это представляешь? — Я ему кой-чего скажу потихоньку, и он адрес этот быстро в памяти потеряет, — Пашка пожимал плечами, в который раз предлагая этот несложный вариант. — Любовь, думаешь, у них? Общие интересы? Бутылка у них общая. — А потом? Я что, свяжу ее? Я так не могу, Паша… Аня собирала бутылки на кухне, и этот их разговор вспоминался ей все ярче. По ее щекам текли слезы, как и тогда. Дура! Дура! Как же она все запустила, проебала. Какая же слабовольная, мягкотелая овца! Мать давно спала в зале на диване, она укрыла ее собственным байковым халатом, который сняла со спинки стула. Укрыла и начала плакать, как ребенок, навзрыд. Начала и больше не переставала. — А смотреть, как она гасит себя, можешь? — Останови машину. — Ань… — Останавливайся, блять! Он останавливался и ждал, пока она находится кругами, надышится тяжелым клокочущем дыханием, сядет обратно и наконец разрыдается. — Ань, не плачь, ну, пожалуйста, — он порывисто обнимал ее, плохо перенося ее слезы. — Я больше не пристану к тебе с этим разговором. Обещаю. Как решишь, так и сделаем. Аня всхлипывала в его плечо, прижимаясь к нему всем телом. С ним она не была одна на этом свете. Когда-то давно он сказал ей, что они теперь вдвоем. Сам никому не нужный, дворовый пацан, выросший с бабушкой по маминой линии — круглый сирота при живых родителях. — Прости меня, пожалуйста, — она терла нос о его джинсовку. — Да ты че, козюлька, — он бережно гладил ее по волосам, и то, как он умел за них таскать, быстро исчезало из памяти. — Ты не плачь только, окей? Рассосется как ни то. Денег-то дала мамке? — Аня кивала. Давали они прилично. Что–что, а жадным Пашка никогда не был. — Вот. И таракашка эта усатая работает. Может, хоть бурду пить не станут и закусят по-человечески. — Таракашка, — Аня заплаканно улыбалась. Усатый отчим, вечно тусующийся на кухне, напоминал именно это назойливое и прожорливое насекомое. — Ну а кто? — Пашка ласково усмехался в ответ, радуясь тому, что ее потихонечку отпускает. — Можно я ему хоть ебну разок, а? — шуточно интересовался он. Но Аня знала, что шутка легко могла стать реальность, скажи она простое «да». С самого малолетства он бил всех, кто вставал на его пути к ней, бил тех, кто к ней докапывался или как-то обижал. После слабого печального отца ей нравился самоуверенный пацан с плохого района, пацан без царя в голове, которому можно было пожаловаться и рассказать о своих проблемах. Она и принимала, и не принимала такие вот его ухаживания. Он будоражил, льстил ее самолюбию и пугал одновременно. Гуляя за ручку с очередным правильным мальчиком, она думала о нем. Постоянно. Жаль, ей некому было рассказать, что, получив девушку мечты, дворовый принц станет херачить и ее. — Нет, нельзя, — томно говорила она, испытывая привычное жгучее желание трахнуть его прямо в машине. Он с самодовольной усмешкой отодвигал кресло, зная этот ее тон. Она запрыгивала сверху, чувствуя себя хозяйкой положения. Аня помыла посуду, оттерла липкие во всех местах полы, вынесла в мусорку бутылки и их с Пашкой совместное фото, до сих пор стоящее в рамочке в мамином серванте. Две довольные загорелые рожи в солнечных очках. Гоа. Первое совместное путешествие. Воспоминания, для которых здесь больше не было места. Вряд ли она когда-нибудь снова вернется сюда жить, она и в самые плохие времена предпочитала съемный клоповник отчему дому. Но ей почему-то не хотелось, чтобы мать продолжала смотреть на эту фотографию, заливаясь пьяными слезами сожалений. Она пережила их развод едва ли не тяжелее, чем ее дочь. Аня открыла все возможные форточки, чтобы проветрить запах болезни и обреченности, вымыла руки и лицо с мылом и пошла в магазин. По дороге ей до боли в горле хотелось набрать Валентину Павловну и прошептать одно-единственное: «Я люблю тебя». Она давно это поняла и знала, что Кулагина понимала тоже. Но ей хотелось сказать вслух, почему-то сейчас это желание стало невыносимым, и она сто раз пожалела, что взяла с собой айфон. Он прожигал ей карман, толкая к тому, что потом нельзя будет исправить. Аня остановилась у киоска с мороженым и взяла цветное веселенькое эскимо на палочке. Ей надо было охладиться. Нет-нет, она не сделает такой херни, конечно же, нет. Она сидела на лавочке около чужого подъезда и ела, по-детски болтая ногой. Эскимо пошло правильным путем, слегка поостудив жаркий, но неуместный порыв. Она не спугнет и не испортит того, что есть. Не навяжет ей глупыми признаниями ответственность за собственную персону. Нет. Аня выкинула обертку в урну и продолжила свой путь в Пятерочку. На ходу составляя незамысловатый список всего необходимого. Бутылка хорошей водки, консервы, сахар, соль, овощи, фрукты, то, что в морозилку, кое-какие чистящие средства, шампунь — все падало в медленно катящуюся тележку, одно колесо которой классически стремилось ехать своим путем. Аня подумала, что в любом российском супермаркете, от Пятерочки до Азбуки Вкуса, непременно найдется такая тележка, которая достанется именно тебе. Она все сильнее раздражалась, уже на полном серьезе намереваясь идти за другой, чтобы потом еще сто часов перекладывать товар туда. Но совершенно внезапно ее взгляд приковало то, что поменяло ее настроение на триста шестьдесят градусов. Ярко-рыжий лев, с наглючей мордой из серии «руки в боки, все ебоки», самодовольно топорщил усы и держал в лапе букетик подснежников, совершая разрыв привычных клише. Розочки, ромашки, тюльпанчики, странные несуществующие в природе цветочки — вот, что положено было держать в лапах классическим игрушкам, какой-нибудь условной фирмы Винни-Пух. Не подснежники, нет. Аня еще раз подивилась, ласково посмотрела в карие глаза и посадила льва в тележку, по-царски, поверх всех покупок. До дня Рождения Валентины Павловны оставалось четыре месяца, но она не станет ждать одиннадцатого августа для того, чтобы подарить «своему» зодиакальному льву плюшевого. Да и явно не тот подарок она мечтала преподнести на шестидесятилетний юбилей. Аня, конечно, слабо представляла, что может подарить человеку, у которого все есть, но фантазировать уже начала. С поиском любимого маминого творога тоже оказалось не все так просто. Его не было. И Аня внимательно изучала другие виды замены. Постоянная алкогольная интоксикация не мешала матери быть капризной, как маленький ребенок. — Анна Евгеньевна, — Аню тряхануло так, что она едва не пороняла на пол все Даноны, Услады и Чудо-творожки, которые рассматривала. Ее будто покойник позвал. — Мое почтение. Как говорится, вспомнишь «омно» — вот и оно. — Здравствуй, Паша. — Какими судьбами? Мамку проведать? Пашка мельком взглянул на ее тележку, а она на него. Он был как всегда. На спорте, на Найке и с парой бутылок любимого пива в корзинке. — Ага, — Аня коротко кивнула и присоединила к остальным покупкам все-таки выбранный творог. — А ты чего здесь? — зачем-то спросила она, совершенно не желая, чтобы разговор продолжился. — Степе с переездом помогаю, батя помер у него, хату продает, — пояснил Пашка, закидывая в свою нетяжелую корзинку сыр косичку. — Царствие небесное, — Аня прекрасно знала этих людей с соседнего двора. — Жаль, дядя Валера не старый еще был. — Да, — согласился Пашка, и они как-то вместе пошли к кассам. Не сговариваясь, словно по привычке. — Отлично выглядишь. — Спасибо. И ты вроде ничего, — беззлобно съязвила Аня и подняла голову на бывшего мужа. Он всегда выглядел младше нее, хотя был старше на два года. Свежий, темноволосый, сероглазый, косая сажень в плечах. Он имел все шансы найти себе нежную милфу с всегда открытым для него кошельком, если бы нуждался в ней. Аню почему-то улыбнула эта мысль. Видимо, какая-то ее мстительная часть не хотела, чтобы он нашел себе сходную девчонку, лет на десять моложе, нарожал детей и создал то, что не сумел создать с ней. Аня думала так не от ненависти и не от ревности, не от собственной неудавшейся жизни. Просто это было бы верхом несправедливости. В очереди они о чем-то тихо разговаривали, Аня отвечала, кивала и даже что-то спрашивала, но попроси ее завтра хотя бы примерно вспомнить содержание, у нее не получилось бы. Ее мысли снова ушли далеко от него и от этой Пятерочки. Она снова непереносимо, до ломки хотела позвонить. Не делая никому не нужных признаний, а просто чтобы услышать голос. Она понимала, что совершенно не может находиться в удалении от «нее». Это было страшно, но от этого почему-то хотелось жить. Пашкино пиво, энергетик и сыр косичка быстро проскользнули по кассовой ленте. — Вместе. Аня и глазом моргнуть не успела, как ее пельмени уехали следом за его пивком. — Отдельно, — она буквально «наскоку» остановила пачку. Пашка картинно поднял руки вверх. Но пленных Аня больше не брала. Он взял еще жвачку и расплатился за свое. Кассирша недовольно посмотрела на них. Очередные долбаебы со своими дешевыми спектаклями. Аня прочитала эту лестную характеристику на ее уставшем лице и мысленно согласилась. — Лев прибухивает у тебя походу, — пока товар ехал дальше, Пашка аккуратно усадил игрушку на банку с огурцами и поставил рядом бутылку водки. Он добродушно улыбался. Аня улыбнулась тоже. Фак, они все еще играли в игрушки. — В завязке пока, — не без иронии ответила она, чувствуя, что это ненадолго. — А вот это правильно, — Пашка глубокомысленно покивал. — Давай сумки хоть донесу. Набрала, как на целую ораву, — он уже взял пакеты. — Ну, донеси, если могучий такой, — Аня окинула саркастическим взглядом пять до отказа набитых больших пакета. Да, ей и до такси-то это не доволочь, не то, что до дома. Она бережно убрала льва в свою сумку. — Не надорвитесь, Павел Андреич. — Уж не извольте беспокоиться. Аня попыталась забрать у него хотя бы один пакет, но он быстро прошел вперед, уверенно пружиня в своих фирмовых кроссовках. Они вышли на улицу. Пашка сразу направился к стоящим в ряд машинам. Она точно знала, какая его. — Садись, принцесса, — он поставил пакеты на землю, достал из кармана ключи и гордо «пикнул», любовно взирая на свою последнюю «беху» цвета снега, цвета самого первого снега. Безупречный цвет — безупречная тачка. Ане понравилась. Он всегда осуществлял все свои мечты планомерно, как в хорошем американском кино. Аня так не умела. Но она вдруг порадовалась за него. Искренне. Забив на все сторонние, зловредные мысли. Все же она так и не научилась копить в себе старые обиды. Пусть найдет девочку, такую же красивую и свежую, как эта новая «беха». Пусть найдет. И будет счастлив. Отпустить его прямо сейчас… — Прогуляемся, — совершенно спокойно сказала она. — Ты под пивком, а я давно не дышала воздухом. Шикарная машина, Паш, поздравляю с покупкой. Пашка мягко кивнул и спокойно переместился в ее сторону, потеряв всякий интерес к своей машине. — Как дела, Ань? Не видно тебя совсем. Они, кажется, бесконечно брели по знакомым улицам. — Вахтовая работа, ничего не успеваю. — Наслышаны о твоей работе, — давняя заскарузлая усмешка. — Бабка, говорят, пиздец. Характер стремный. — Преувеличивают, — Аня снова усмехнулась в ответ. Ей хотелось как можно скорее определить львенка по назначению. Поставить его на «ее» рабочий стол и счастливо отрубиться. — Я так и понял. Аня опять отвечала, спрашивала и была в теме, не запоминая ни единой фразы. Они благополучно дошли до ее подъезда. Поднялись и стояли друг напротив друга. — Спасибо, — Аня замешкалась, ища ключи. — На чай не приглашаю. — Может, посидим где-нибудь? Я подожду. Тяжелый гул и какая-то тупая стремная боль разлились по всему ее телу. Она вспоминала. Как убегала к матери на пару дней, как ревела, как отвечала и не отвечала на его звонки. Она вспоминала, как он приезжал за ней и стоял на коленях. Она все… все вспоминала. — Иди, куда шел, Гордеев, — она просто приняла тяжелые сумки, поворачивая ключ. — Как скажешь. Мягкая очаровательная улыбка абьюзера. Он не стал задерживаться, просто легко и спокойно сбежал по лестнице, игнорируя лифт для красоты момента. Аня повернула ключ.