Деньги не пахнут

— Да не разувайтесь, Валентина Пална, — Аня махнула рукой, все еще краснея за подъезд, теперь и собственный прилежно вылизанный пол казался ей его продолжением. — Я, Анька, не в трамвае родилась, чтоб в гостях не разуваться. А тапки дай какие, если есть, мерзнут ноги, не греет по старости кровь. Аня заворожённо наблюдала, как она влазит в ее новые салатовые тапочки с весёлыми медведями. Чувство ирреальности ситуации разбавлялось чувством «сбылась мечта идиота». Хотя о таком Аня и мечтать не смела. Выбегая ранним утром из дома Кулагиной три месяца назад, она думала, что ни о чем и никогда не сможет больше мечтать. — Проходите, Валентина Павловна, — Аня пригласила гостью в свою единственную комнату. — Боюсь только, чувствовать себя как дома у вас не получится, — Аня подперла плечом дверной косяк и смотрела, смотрела, смотрела, как лев, привыкший к просторам сафари, бродит по крошечному вольеру. — Зря боишься. Я в такой вот однушке четыре года прожила с мужем и Санькой мелким. Не растаяла, как видишь. У других и того не было. Аня представила молодую женщину с волосами цвета вороного крыла, в легком ситцевом сарафане. Она гладит белье через марлю, используя в качестве отпаривателя прыскалку для цветов. По ее свежим ярким губам блуждает та самая, слегка рассеянная улыбка любимой и счастливой в браке. Комната с обстановкой «восьмидесятых» утопает в теплых лучах майского солнца, а сквозь приоткрытый балкон залетает приветливый ветерок. В кроватке, в противоположном углу от родительской спит неспеленутый ребенок в свободной распашонке и марлиевом подгузнике, вместо памперса. Она гладит и напевает какую-то мелодичную песню из совсем «стародавних». В квартире пахнет свежесаваренным обедом и ее молоком. К ней подходит высокий, плечистый мужчина, жилистые руки обнимают ее сзади за талию, сперва нежно и бережно, а затем он что-то горячо шепчет ей на ухо и объятья становятся крепче и требовательнее. Она тихо смеется в его губы, одному ему понятным переливистым смехом. — Малого разбудим, долбаеб, — чёрные с золотом глаза лукаво щурятся из-под соколиных ресниц. Аня вынырнула из омута ложной не своей-не чужой памяти, едва не захлебнувшись впечатлениями. Представлять чужую жизнь ей всегда было на удивление легко и просто, в то время как свою она не видела и на день вперёд. — Когда живёшь душа в душу, то нигде не тесно, — сказала она, вдруг вспомнив, как жила в одной проходной комнате вместе с бабушкой, а родители ютились в совсем маленькой, даже без окон. И все они были на удивление счастливы в этой хрущёвке «повышенной комфортности». А потом отцу дали трёхкомнатную от завода и мать начала пить, как говорится, на приволье. Бабушка умерла через полтора года, не выдержав этого зрелища. В общем, ни радость, ни счастье в эти три просторные комнаты на Ленинском так и не заглянули. Кулагина, внимательно рассматривающая книги на полке, задержала взгляд на их с мамой фотографии, словно поймав в пространстве нить Аниных мыслей. — Как две капли воды. — Ага, все так говорят. — Лечится? — участливо. — Не хочет, — устало. Аня ушла на кухню, чтобы избежать логического продолжения «почему не заставишь»? Она больше не могла говорить на эту тему даже сама с собой. — Вы хорошо жили со своим мужем, Валентина Пална? — крикнула она, изучая содержимое своего холодильника. — А че ж нет? — Кулагина неторопливо вошла следом, все так же осматриваясь. — Правильный был мужик. И денег заработать, и гвоздя вбить, и по роже дать кому следует, если че коснись, да и во всех остальных смыслах — не жаловалась, — она приземлилась на одну из колченогих табуреток. — Как ты выразилась — душа в душу жили, — в ее голосе отчетливо прозвучала печаль. Аня оторвалась от нарезания апельсина и посмотрела на нее. — А что с ним случилось? — Убили. Дальнобойщиком подписался, денег дохуя платили, что сейчас, что тогда. Технику вез — телики, магнитофоны, видаки, все говно это. Сто пятьдесят километров до Калининграда не доехал, — она умолкла. Аня в тишине налила коньяк и они выпили не чокаясь. — Курить у тебя где можно? Аня приоткрыла окно, достала из шкафа хрустальную розетку для варенья и поставила на стол заместо пепельницы. Зажигалка щелкнула и по кухне поплыл тяжелый дурманящий дым. Они сидели долго. На столе стояла так больше и не тронутая бутылка коньяка. Их беседа текла легко и неспешно, как между старыми знакомыми. Так Аня могла бы разговаривать со своей крестной или подругой своей матери, знающей ее с самого детства. Между ними не возникало неловких пауз и не гудели провода под высоким напряжением. Они осторожно «незаметно друг для друга» прощупывали границы безопасного разговора, от которого их не ударит током. А вернее сказать, не ударит Аню. Кулагина скоре всего и не напрягалась. Она развлекалась в своей барской манере и с присущим ей размахом, совершенно не заботясь о последствиях и об используемых методах. В конечном итоге, цель оправдывает средства. Сыграть спустя три месяца женщину, которой не наплевать — пожалуйста. Сидеть на кухне рядом, позволяя их коленям соприкасаться под столом и при этом вести себя, как «тетя Валя» — будьте любезны. Все это Аня понимала умом, где-то на самых его задворках, но обманываться было слишком сладко «ах, обмануть меня не сложно, я сам обманываться рад». Ближе к середине ночи Кулагина попросила кофе и ей начало казаться, что сейчас все так, как и должно быть и по-другому уже не будет. Вот она сидит здесь, на ее, Аниной кухне, скоро они лягут спать в одну постель и Аня обнимет ее сзади, уткнется носом в шею под волосами и мгновенно уснет, чтобы проспать целую вечность, а утром… утром она разбудит ее так, как будят невыносимо желанных женщин, а потом приготовит завтрак. И пусть все оно повторяется раз за разом, в точности одинаково. Аня была согласна и на Лимб и на День Сурка и на Судный День. Пусть весь мир замрет за этим окном навсегда. — И что же ты съебалась от меня, девочка моя? — вдруг совершенно неожиданно спросила Кулагина, выбивая Аню копьем из седла. Турнир был проигран после первого «сходитесь». Аня молчала. Рот был полон железных скрепок и она пыталась их проглотить. Кулагина отодвинула колено, заменив тактильный контакт зрительным. — Че молчишь, принцесса? — Не знаю, что и сказать тебе, добрая фея, — пробормотала Аня, глядя на бутылку. Ей захотелось откупорить и намахнуть из горла. Кулагина расхохоталась. — Уж скажи, че нибудь, — ласково. — Люблю потому что, — это все, что она сейчас могла и хотела ответить. — Догадались. Я те больше скажу, читали, — Кулагина достала из внутреннего кармана пиджака айфон и положила на стол. Аня смотрела на гаджет, как на покойника. Тяжкие сожаления, боль, страх и желание снова вернуться в «чат». Сколько же глупой детской херни она там понаписала. От своих бесконечных, всепоглощающих чувств, от маниакального желания быть для нее хоть кем-то или, Бог с ним, чем-то. Только бы быть. И никому не нужного «люблю» она в себе так и не удержала, хотя многократно зарекалась не делать к чему-то обязывающих признаний. И теперь она снова их делала. Плясать на граблях — это состояние души, говорила Аленка, как всегда точная в своих оценочных суждениях. Аня непроизвольно отодвинула айфон, едва прикасаясь кончиками пальцев, словно он был раскаленным до бела. — Бери-бери, мне чужого не надо, — Кулагина с силой втолкнула его в Анину руку и резко поднялась с места, отходя подальше, словно боясь сделать что-то, о чем пожалеет. — Когда любят, не уходят. Или я по жизни что-то неправильно понимаю. «Все ты правильно понимаешь, Валентина Павловна, абсолютно правильно!» — Ане хотелось продекламировать это громко, четко, с выражением и этим же утром вернуться на «любимую работу». Но в последнее время ей почему-то казалось, что у нее есть гордость. И она делала ее несчастной, потому что именно для этого и была подарена людям. — Я, Валентина Пална, однажды ночью водички спустилась попить не вовремя. Так вот, больше не хотелось бы, ни «не вовремя», ни водички, — без яда, без сарказма, она сказала это совершенно обычно. — Ты ставишь мне условия? — таким же обычным тоном. Кулагина медленно курила у окна, а за окном уже пели птицы. — Нет, — твердо заявила Аня. — Не хочу я ставить никаких условий, — это не входило в ее обязанности горничной, и это не она приехала искать встречи. Гордость громко скандировала ура! — А что хочешь? — спокойно, почти что нежно, сквозь идеально сдерживаемое бешенство. — А вы? — сама Аня терпеть не могла людей, которые переводят стрелки. — Что вы хотите, Валентина Пална? — но ее перло в стиле «тварь я дрожащая или право имею?» — Чтобы я вернулась, чтобы все по-старому? — слова не душили ее своим переизбытком, у нее не было «многослов» для этого случая, но те что имелись, резали горло, как бритва. — Пиздить меня, унижать, хочу бью, хочу приласкаю, так вы хотите? — А ты разве не хочешь? — жёстко. Аня нервно мотнула головой. — Давай, покажи мне, блять, как ты «не хочешь»! Аня почувствовала, как рядом с ней щёлкнул кнут. Незримый, но до дрожи осязаемый. Вот сейчас он пройдётся по ее шее, по груди, украдкой коснется воспалённых губ и уже с силой ударит по всему телу. Все ее нутро болезненно сжалось, она и не поняла, как сползла со стула, словно помятая футболка, и как оказалась возле ног Кулагиной, как обвила их руками, как начала целовать колени, спускаясь все ниже и ниже, видимо, чтобы покрыть поцелуями благословенный пол, на котором та стояла. Аня видела все это со стороны, словно вылетев из тела в астрал, но ощущения были далеко не на тонком плане. Дикий спазм и такая же дикая, блаженная разрядка прошлись по всему телу ураганом Катрин, как только она оказалась на коленях. Это не был оргазм, в том самом физическом понимании, это было что-то иное… на порядок сильнее. Анин разум крошился под этим ощущением. Кулагина стояла перед ней ровная, как шпала, какое-то время позволяя Ане «показывать, как она не хочет». А затем схватила ее за подбородок и резко дернула вверх. Аня поднялась на ноги, чтобы ровно через секунду плюхнуться на табуретку. — Довольны, Валентина Павловна? Кулагина посмотрела на нее сверху вниз. Она была белее больничной простыни. Глубокое удовлетворение написанное на ее лице мешалось с таким же глубоким отчаянием в ее теперь уже потухшем взгляде. — Вполне. Не провожай меня, — бесцветно проговорила она, по-королевски бесшумно выплывая с Аниной кухни.