Деньги не пахнут

Когда за Кулагиной захлопнулась дверь, Аня налила себе стопку и долго сидела над ней, как на поминках, в голове ее сочинялась прощальная речь для ныне почившей гордости. А ведь она почти что поверила в собственный стержень. Поверила, что силенок хватит устоять и не опуститься еще ниже, чем до этого. Вырвать из дневника страницу с плохими отметками, чтобы вклеить обратно, да еще и с таким самозабвенным удовольствием — браво! Она тяжело, как старуха, поднялась с места, взяла айфон, открыла окно пошире и… «А ещё говорят, народ в Перми хуево живёт, вона, тринадцатые айфоны из окон вылетают по утру…» Аня представила, как какой- нибудь алкаш, дворник или группа соседских малолеток, сидя на лавке, читают с выражением вслух их с Кулагиной переписку, и помчалась на улицу. Айфон нашелся на удивление быстро, хотя она уже приготовилась облазить и перерыть весь палисадник, как крот шизофреник. Противоударный чехол и трава спасли потерпевшего от пиздеца. Она подняла его, обтерла краем футболки и наконец дала волю слезам. Аня немного постояла на улице, чтобы привести в порядок сбившуюся дыхалку и «зачистить» обрывки голых нервных проводов. Как ни странно, ее организм довольно быстро отреагировал на мозговой посыл «стоп, истерика!» Видимо, постоянно обламываться по жизни, давало некую психологическую устойчивость по этой самой жизни… Июльское утро радушно обнимало улицы, дома, деревья, пускало прыгать по окнам своих друзей — весёлых солнечных зайчиков, дарило всему вокруг свет, тепло и радостное предвкушение еще одного похожего летнего дня. Точно таким же утром год назад, Олег вез ее знакомиться со своей хозяйкой и Аниной печальной судьбой по совместительству. Она вернулась домой и снова села на кухне. Ей жутко хотелось спать, но не хотелось ложиться в кровать, потому что она знала, что заснуть так и не сможет. Аня взяла айфон и набрала Кулагиной. Ждать ответа на звонок было легче, чем ждать ответа на сообщение. Хотя она была абсолютно уверена, что не дождётся ответа ни там, ни там. — Да, — вопреки ожиданиям, трубку взяли сразу. Голос не сонный, тоже не ложилась. Почему? Почему?! — Вы доехали? — тупой вопрос, из Аниных любимых. — Ну, раз не санитар из морга те отвечает, стало быть, доехала. Анин позвоночник медленно покрылся инеем. Воображение тут же нарисовало пару картин возможной аварии. Белый Порше Кайен на скорости не вписывается в поворот и обнимает фонарный столб или улетает с дороги в кювет, предварительно перевернувшись. И как она могла отпустить ее, позволить сесть за руль под таким градусом, почему не бросилась в догонку? Дура, пизда, идиотка! — Мне нельзя было вас отпускать, — хрипло проговорила она, ее голос сел от волной нахлынувшего ужаса. — Ночевать бы оставила? — смешок. «Навсегда бы оставила…» — Зачем вы садитесь за руль в таком состоянии? — она сухо сглотнула. — В каком? По-нашему мы выпили не много, — Валентина Павловна процитировала Высоцкого. — Мы пока с тобой сидели, я протрезветь успела десять раз. — Не ездите больше так… пожалуйста. — Шесть утра, Аньк, не самое ебатое время для нотаций. — Че не спишь? — мягко. — Гуляла. — Бля. Где и нахера? Губы сами собой поплыли в хитро-дурацкой улыбочке нашкодившего ребенка, которому ни то что не стыдно, а даже прикольно от того, что он сейчас получит пиздюлей. Строгость тона завела с пол оборота, и Аня поняла, что вряд ли сумеет найти обратную дорогу. — Я кому вопрос задала? — В палисаднике, айфон искала. — В окно что ль выкинула? — с прозорливостью человека, который редко когда считает нужным сдерживать свои эмоции. — Ага, — Анин тапочек выводил под столом смущенные полукружия. И зачем она рассказала? Кое-что внутри нее знало «зачем» и теперь радовалось полученному результату. — Дура, блять, — добродушный хохот на другом конце стал наградой. — Спать давай ложись. — Боюсь, не засну. — Че так? — Вы знаете. Пауза. Аня рвала салфетку на тонкие-тонкие полоски, словно собиралась закинуть их в кастрюлю вместо спагетти. — Возвращайся, — голос Кулагиной прозвучал непривычно сдавленно. Она боролась с собой и слышать это было упоительно и неприятно одновременно. — Зачем? — Аня до красна чесала горло, как после колючего шерстяного шарфа. — Спать тебя уложу. По Аниному телу разлился кипящий воск, застыв между ног не восковой, а свинцовой тяжестью. — Вы этого правда хотите? — как можно «ровнее» спросила она, с трудом контролируя голосовые связки. — Чтобы я вернулась? — Нет, я просто давно палёной водяры у Танюхи не пила. — Мне нужно подумать, — с замиранием сердца, но четко, проговорила Аня. Ходить по лезвию бритвы было ой, как страшно, но она не мямлила. Она ожидала еще одной паузы, но ее не случилось. — Сколько? — холодно. — Неделю, — первое, что пришло в голову. Аня встала и порывисто прошлась до комнаты и обратно. У нее горело лицо и ледянели руки. Все внутри нее било в набат и вопило «ты перебарщиваешь», но отступать было поздно и стыдно, сегодня она и так уже… — Ок, — просто. — Спокойной ночи, Валентина Пална. — Доброе утро, — Кулагина отключилась. «Я люблю тебя, милый мой, знаешь, Только толку? Не легче ни чуть, Взять в любовницы ты не желаешь, В собачонки сама не хочу.» Аня мыла посуду, вспоминая, чьи это стихи. Беверли Холл? Или кто-то более прозаичный… Мозг, само собой разумеется, заменил «милый мой» на «милая», и Аня осталась довольна. Она улеглась в постель и отрубилась, даже не успев сосчитать до десяти. Во сне она слушала голос Кулагиной, не разбирая ни слова, но по-младенчески успокаиваясь его воркующей интонацией.