Pain and offense. Forgiveness and love.

Очнувшись ото сна, я плохо помнил, что произошло вчера, и не знал, сколько времени проспал. Приподнявшись на локтях, я с удивлением стал осматривать загипсованную ногу. Интересно, и как врачи сумели наложить гипс, не разбудив меня? Выспавшись, я на какое-то время забыл о том, что произошло вчера. В животе заурчало, и я вспомнил, что ничего не ел со вчерашнего дня. Оглядев палату в поисках часов и найдя их, я с горечью выдохнул, потому что до подъема ещё целый час, и никто не принесёт мне поесть. На стуле рядом с кроватью лежала моя сумка и, недолго думая, я решил порыться там в поисках чего-нибудь съестного, ведь мне частенько приходилось брать с собой чего-нибудь пожевать, потому что я любил после школы зайти в парк и посидеть там, почитать. И тут как назло из незакрытого потайного кармана выкатился тот самый чупа-чупс, послуживший поводом для унижения. В голове стали всплывать картинки прошлого дня. Карю, с притворным изумлением оглядывавший леденец и при этом хитро ухмылявшийся, его дружок, чье имя я так и не узнал. Он стоял позади второгодки и после его фразы скорчил гримасу, которая, возможно, в другой обстановке и показалась бы мне забавной. Широяма, чей смех я тогда слышал отчетливее остальных, но за всё то время, что находился в зале, так и не посмотрел ему в глаза. И, наконец, Акира. Акира, который не заступился, который предал… И слёзы снова навернулись на глаза. Но, с отвращением отерев влажные дорожки со щёк, я отложил сумку и, приподняв подушку, облокотился на неё. В голове вертелась мысль о том, что я получил по заслугам, доверившись такому бандиту, как Акира, ведь он ради своего удовольствия готов пойти на что угодно. —Раз предал, то ничего не поделаешь. Нужно жить дальше,— уверенно начал я.— Но…как же я теперь буду смотреть на него в школе? На него…на Широяму?— мой голос дрогнул и, чтобы сдержать слёзы, я запрокинул голову в надежде на то, что солоноватые капельки закатятся обратно. Дверь в палату открылась, и в образовавшееся отверстие просунулась…синяя? Да, синяя голова. Молоденькая медсестра, которой я бы и двадцати не дал, с синими волосами, собранными в два милых хвостика, попросила разрешения войти. Я, конечно же, отказать не мог, потому что во мне зародилась надежда, что этот милый «синюшник» поинтересуется, хочу ли я чего-нибудь. Но нет. Этого не произошло. В руке она держала папку с какими-то документами, а между пальцев кое-как удерживала ручку. Подойдя к кровати, она поправила задравшееся покрывало и, переместив мою сумку с сиденья стула на его спинку, сама заняла освободившееся место. — Нужно заполнить кое-какие документы,— открыв папку, бодро начала она.— Вас выпишут, как только срастутся кости и удалят спицы. Устало кивнув, я перевёл взгляд на загипсованную ногу, и только тут до меня дошло, что красный цвет мог означать….Забавно, что, будучи под наркозом, я всё равно как-то чувствовал происходящее. А может это просто интуиция. Когда я почувствовал ту лёгкость, то это могло означать, что теперь я спал без принуждения. Из раздумий меня вывел первый вопрос: — Будьте добры назвать своё имя. — Кою Такашима. Задав ещё пару вопросов, на которые я покорно отвечал, она записала мои ответы на бумажку и встала, но на выходе поинтересовалась, нужно ли мне что-нибудь. Да неужели я дождался! Попросив чего-нибудь на завтрак и дождавшись ухода медсестры, я снова полез в свою сумку. Среди учебников торчала поблёскивающая электронная книга, которая служила мне занятием на природе, ибо бумажные книги я читал только дома. Ну, не считая учебников, конечно же. Погрузившись в чтение, я и не заметил, как пролетели двадцать с лишним минут. И вот в дверь снова постучали. Зашла всё та же медсестра вместе с доктором, а потом, когда тот зашел, она, скрывшись на пару секунд, зашла обратно с подносом в руках. Каша и чай. Вполне съедобно. — Ну, как ты себя чувствуешь?— с улыбкой поинтересовался врач.— Нога, надеюсь, больше не беспокоит? — Уже нет. Большое спасибо за помощь,— натянуто улыбаясь, ответил я, стараясь не смотреть на поднос, на котором покоился такой желанный сейчас завтрак. — Ну, вот и хорошо,— поднимаясь, проговорил он со вздохом.— Если что-то будет нужно, то нажмешь на эту кнопочку,— доктор показал на небольшую кнопку на пульте, лежавшим на прикроватной тумбе. Интересно, и как я раньше не заметил её? Оба вышли. Почему-то мне казалось, что эта медсестра строила мне глазки. Нет. Думать об этом ещё рано. Надо поесть. Перловка и чай. Рядом со стаканом лежали два пакетика — с сахаром и сухим молоком. Ни одним я так и не воспользовался. Утолив голод, я поставил поднос на тумбу и задумчиво посмотрел в окно. Скоро начнутся занятия. Интересно, а что подумает Акира, когда, снова опоздав на урок, не увидит меня в классе? Мысли о нём уже не вызывали у меня тех сильных переживаний, как было утром или вчера. Рыдать, зарывшись лицом в подушку, больше не хотелось, но на душе всё равно было тяжело и тоскливо. Какие всё-таки увлекательные на самом деле больничные будни! Кровать — завтрак в постель — туалет — кровать — обед — туалет — кровать. Было около четырёх, когда дверь в палату медленно отворилась, и на пороге появился Акира. И как только он решился придти навестить меня? Да, и как он узнал, что я в больнице. Мог бы просто всё списать на мою стыдливость. Молча подойдя к кровати, он какое-то время нерешительно топтался на месте, но потом всё-таки сел на стул, поставив свою сумку себе на колени. — Уходи,— не дожидаясь, пока он заговорит, бросил я. И даже сам удивился своим словам. Раньше я всегда, когда видел этого белобрысого хулигана, готов был броситься ему на шею. А после долгого расставания так и делал. Многие на нас даже пальцем показывали, думая, что мы какая-нибудь парочка. Но он просто был моим другом. Был. А сейчас я не хотел его видеть. Мне даже не интересна была его реакция на мои слова. Куда приятнее было смотреть в окно, где сейчас собирались тучи. Но, переборов нежелание в себе, я всё-таки повернулся, предварительно сжав руку в кулак так, чтобы было больно, и не было желания пустить слезу от обиды. А Акира просто сидел, нервно сжимая ремень своей сумки и смотря в пол. Он выглядел совершенно подавленным. Я никогда его таким не видел. Подняв голову, он, явно не ожидавший, что я смотрю на него, пару секунд смотрел будто сквозь меня. Слегка разомкнув губы, он вдохнул и явно что-то хотел сказать, но я перебил его, повторив сказанное: — Уходи,— на этот раз сказать это мне было тяжелее. Может быть от того, что в этот момент я смотрел на Акиру, а может быть, мне просто не хотелось этого говорить, потому что в тот момент он выглядел жалким. Наконец, приняв мои слова всерьез, он поднялся со стула и, не глядя на меня, быстро покинул палату. После громкого хлопка дверью я зажмурился, потому что было как-то непривычно слышать такие резкие и громкие звуки здесь, где самым «ужасным» уже мог показаться звук упавшей ложки. Уши постепенно привыкли к вновь наступившей тишине, и я даже стал различать отдаленные крики детей, играющих на детской площадке, расположенной недалеко отсюда. Мне очень повезло, что палата находилась на обратной от дороги стороне здания, иначе снующие туда и обратно машины точно не дали бы как следует выспаться. Когда Акира ушел, мне ничего не оставалось, как прекратить строить из себя героя и дать волю слезам, которые на удивление быстро оставили меня в покое. Пошел дождь. Я устало выдохнул и, сползя вниз по кровати, улёгся поудобнее. Прошла уже почти неделя после операции, но нога всё ещё побаливала, несмотря на то, что была полностью обездвижена. Однако подкравшийся сон уже не позволил мне и дальше задумываться о плохом.