Из ада с любовью

Башка трещит немилосердно, глаза открывать не то, что не хочется, я просто сил в себе не нахожу, а где-то слева разрывается мобильник. Все тело ноет, горло саднит, руки и поясницу ломит, в общем, мерзко настолько, что словами не передать. — Может, ты все-таки ответишь? — звучит над ухом приятный, тихий, но совсем еще мальчишеский голосок, абсолютно незнакомый, и меня мгновенно подкидывает на кровати. — Он уже в восьмой раз звонит, — этот голос гораздо старше, более глубокий, и где-то я его уже слышал… — Деш, не хотелось бы нагнетать, но, по-моему, Ванька тебя собственными руками удавить готов. — Что?.. — заторможено выдыхаю, стараясь унять бешено колотящееся сердце, и медленно поворачиваю голову влево. — Ты?! — мой ночной знакомец валяется в постели, как был, в том же черном костюме и кофейной рубашке. — Ты… — мотаю головой и понимаю, что не могу нормально вдохнуть от нахлынувших разом воспоминаний. — Тебя же нет! — Да что ты? — ехидничает он. — Спасибо, что сообщаешь мне об этом, — и улыбается. Бля, как он улыбается… И при свете дня не выглядит уже настолько пугающе, и стесанного клыка не видно, и глаза не кажутся больше красными. Теперь они насыщенно-карие, почти черные, и такие глубокие, что можно утонуть. Думаю, я уже видел когда-то где-то эти глаза. Но где?.. — Похоже, он все никак не проснется, — тянет какой-то мальчишка справа, и я так же медленно поворачиваюсь на голос. — Может, дадим ему немного времени, а, господин? Впервые в жизни мне доводится видеть настолько… Нет, не красивого — очаровательного юношу. Лет ему где-то пятнадцать-шестнадцать, во всяком случае, выглядит он именно так, и похож на ангела и пажа одновременно, пусть костюм несколько не соответствует. Яркие, кажется, сияющие зеленые глаза, длинные темные ресницы, ямочки на щеках, легкий, словно нарисованный румянец на светлой коже, и обворожительная улыбка. Пшеничные кудряшки примяты темно-зеленым бархатным беретом. Изумрудная ливрея, расшитая золотом, насыщенно-зеленые кюлоты, черные чулки в золотую полоску, черные туфли с золотыми пряжками-бантами… Он как кукла. Такой же хрупкий и прекрасный. Как ожившая картинка, до которой страшно дотронуться, потому что она исчезнет в тот же миг. — А времени-то у нас как раз и нет, — невесело усмехаясь, отвечает господин, совершенно, ну никак не похожий на своего слугу. Если слуга выглядит так, будто вовсе не из этого времени, прошел сквозь несколько веков, и отовсюду нахватался чего-то, то хозяин кажется вполне современным мужиком. — Да он все равно не поймет сейчас ни единого твоего слова, — качает головой мальчишка. — Глянь, как смотрит ошалело. Он же рехнется так… — Уже, кажется, — глухо выдыхаю я, перевожу пустой взгляд на стену перед собой и сижу так какое-то время. Мысли в голове путаются, и только одна, более-менее оформившаяся, все мечется вкруговую, ударяясь о стенки черепной коробки: «Я сошел с ума! Какая досада!» — Тебе просто проснуться надо, — заверяет пацаненок, пригладив мне волосы на макушке, и смотрит так тепло, что от этого взгляда все беспокойство моментально испаряется. — А вообще, это господин виноват, впрочем, как всегда… — Это почему опять я?! — возмущается тот, садясь на постели и по-турецки скрещивая ноги. — Это потому, что ты даже не представился изначально, а сразу попер, как всегда, — вроде бы укоризненно заявляет паж. — Разве нет? Они ж просто люди — существа темные и тупые — делай на это скидку. А если бы он разрыв сердца схлопотал? А если бы чокнулся? Ну и толку тогда от всего этого?.. Осторожнее надо быть. — Поучи меня еще жизни, — морщится тот. — И все равно я прав! — не унимается пацан. — Ой, бля, — стискивает зубы старший, раздраженно мотнув головой, отчего прядь темной челки падает на глаза. — Этот потерявший страх, невоспитанный и непочтительный юнец — Филотанус, мой камердинер. А я Агриэль, — он отвешивает подобие шутовского поклона, не слезая с кровати. — Будем же знакомы, Деша, — и улыбается поистине демонической улыбкой. — Мы к тебе надолго. Сначала мне делается отчего-то жарко, после будто ледяной водой обдает, события прошлой ночи возникают перед мысленным взором, и кажутся такими реалистичными, словно заново их переживаю, и, под занавес, в ушах начинает тихо, мерно звенеть. — По-моему, ему плохо, Вел, — хмурится мальчишка, подаваясь ко мне ближе. — Пить меньше надо, — качает головой Агриэль. — Эй, Деша, не вздумай в обморок падать, — он ловит меня за плечи и хорошенько встряхивает, но это не помогает, голос его звучит как через плотный слой ваты. — Еще рано, — все темнеет, заволакиваемое черной дымкой, и только лицо демона на этом фоне кажется светящимся белым пятном. — Я скажу, когда можно будет, — последнее, что удается разобрать. Я просто проваливаюсь во тьму, успевая подумать, что все неправда, бред, сон глюки и закидоны проспиртованного мозга. Когда открою глаза, жизнь будет прежней. Все вернется на круги своя. Но ничего не возвращается, хотя в сознание меня выкидывает достаточно быстро. От запаха нашатыря першит горло и перехватывает дыхание. Мерзкая трель мобильника бесит по нарастающей. — Ответил бы ты, — негромко советует пацаненок, придерживая за плечи и водя у меня около носа влажной, отвратительно пахнущей ватой. — И соври что-нибудь правдоподобное. Это Ванька, и, в противном случае, он не отстанет. Тебе на работу нельзя. — Нельзя… — выдыхаю тяжело, все еще не в силах понять, сон это или явь, аккуратно перехватываю за запястье, отводя в сторону холеную руку с тонкой, почти светящейся кожей, и ненавязчиво отодвигаюсь от мальчишки подальше. Тот фыркает обижено, спрыгивает с кровати и через секунду возвращается на смятые простыни уже с мобильником. — Ответь, — кидает мне трубку, отворачиваясь. — Да, — хрипло произношу, ткнув по зеленой клавише, и вовремя успеваю убрать мобильный от уха, потому что по ту сторону связи начинают орать дурниной: — Скворцов, блядь! Тебя где черти носят, сука?! Ты время видел, мать твою?! — Ваня, — вымучено выдыхаю, пока он злобно пыхтит в трубку. — Не ори, пожалуйста. Мне и без того паскудно. — Время! — рявкает он. — Время… — я машинально начинаю искать взглядом часы. — Время?.. — Без пятнадцати час, — шепчет мне на ухо пацаненок. — Сколько?! — меня аж подкидывает. — Ты там опять нажрался, проспал, черт-те где шатался, а у меня тут пиздец из-за тебя! — продолжает негодовать Ваня. — Меня чуть поставщики не сожрали поутру! Мы на час позже открылись, а все из-за кого?! Нет, достал ты меня, Скворцов! Бог видит — достал! Ты окончательно обнаглел! Думаешь, если ты дело свое знаешь, так и с рук тебе все сходить всегда будет?! Думаешь, если мы с колледжа знакомы, тебе все можно?! А вот уж хер! Живо соскребай себя с постели и пиздуй на работу! Поговорим по душам. Нервов моих на тебя уже не хватает! — Уволь меня, — говорю абсолютно спокойно и чрезвычайно тихо. — Чего? — кажется, Ванька даже в себя приходит от такого моего тона, во всяком случае, мгновенно перестает горлопанить. — Ты знаешь, я не терплю крика, — морщусь, плюхаясь на подушку, и бездумно смотрю в потолок. — Потому не ори на меня. Я тоже орать умею. Не устраивает что-то — выскажи претензии спокойно. Не можешь спокойно — уволь к ебеням. Но не надо орать. Ты мне Ленку напоминаешь, когда начинаешь верещать. — Денис, — тяжело вздыхает он, звякает чем-то и, вероятно, наливает воды из графина. — Мне нужно, чтобы ты явился на работу. Похуй уже, во сколько, какой ты будешь: бухой, дурной, больной, обдолбанный, затраханный — просто явись. Ты же помнишь, какой сегодня день, и терминал, в отличие от некоторых, в руках можешь держать, будучи в любом состоянии. Дебильный день, Коля не вышел, ты еще, поставщики эти… Так еще и инвентаризация сегодня, а я до Свята дозвониться не могу. Как мы без товароведа и бухгалтера пересчет будем проводить — мне даже думать не хочется. — Ничего, проведете, — стараюсь заверить я. — Мы вместе учились. Ты все знаешь. Нужно только вспомнить. Ну, пойми, Вань, я не приду сегодня. Не могу. Заболел. — Воспаление хитрости? — скептически хмыкает Ванька. — Не, скорее — легких… — я вру напропалую, сочиняя на ходу, даже сам не знаю, как это получается. — А Святослав с тобой, и у него тоже воспаление легких, — очень понимающе заключает Ваня. — Нет его со мной, — рефлекторно морщусь и потираю переносицу, будто это поможет мне успокоиться. — С чего ты взял?.. — Логика подсказала, — судя по тону, паника уже откатила, бешенство отошло на второй план, и теперь мой начальник просто злится. — Его я оштрафовать, конечно, не могу, он в штате не значится, а вот тебя — легко. Вы хоть понимаете, что делаете? Вы мне пересчет срываете. Уже не в первый раз. — Вань, слушай, я действительно не знаю, где Свят, — произношу крайне медленно, тихо и показательно спокойно. — Хочешь штрафовать меня — штрафуй. Я не приду на пересчет, и где Святослав — не знаю. Вызвони какого-то другого бухгалтера. — Думаешь, я не пытался?! — похоже, Ванька снова начинает закипать, но, надо отдать ему должное, быстро берет себя в руки. — Другие заняты, а Свят не отвечает. Может, ты какой-нибудь другой номер знаешь?.. Или… — выдыхает устало и выпивает что-то в два глотка. — Черт с вами, пусть только он приедет, пусть к ночи, но растолкай его. — Вань, хотя ты и знаешь, как не терплю повторять, говорю в последний раз, — теперь уже я начинаю закипать, — я понятия не имею, где Святослав. — Хочешь сказать, не созванивался с ним? — почти вижу, как он скептически изгибает бровь. — Тебе уже доложили? — обреченно интересуюсь, и так прекрасно зная ответ. — А ты как думал? — вроде бы усмехается Ванька. — Ну, да, мы с ним разговаривали вчера, — соглашаюсь, потому что деваться уже некуда, но умом прекрасно понимаю, как это паскудно может обернуться. — Да, я с ним даже встретился. Выслушал много лестного о себе, но давно уже не нового, двинул ему в челюсть, свалил, и больше Григорьева не видел. Он не отчитывается передо мной, куда прется, как надолго, и почему не отвечает на звонки. Мы с ним уже давно не такие друзья. — Ради бога, называй вещи своими именами! — бесится Ванька. — Лады, — киваю я, выдыхая. — Мы никто друг другу. Ищи его через кого-то другого. — Через кого? — устало и обреченно вопрошает Иван, скрипя кожаной обивкой кресла. — Я не знаю, через кого с ним можно связаться. И не знаю, как инвентаризацию проводить буду без вас двоих. — Ты справишься, — ни секунды не сомневаясь, говорю ему. — И не с таким справлялся. Ты все помнишь. Отзвонишься мне завтра, как закончишь. Уверен, у тебя получится. — Деша, — укоризненно отзывается он, — я, конечно, ценю такую твою веру в меня, но без больничного можешь не появляться. — Заметано, — киваю я. — Как сольешь все, отзвонись, — и, не дожидаясь ответа, сбрасываю, обессилено раскидывая руки. Да, этот демон был прав вчера. Я в самой жопе. Глубже некуда. И самое радостное — не помню ничего, что было после кладбища. А что до — только урывками. Оно кажется странным, бредовым, абсолютно ненормальным сном, а эта парочка, обнаруженная в моей постели — плодом одурманенного спиртным воображения. Один из плодов одурманенного воображения сидит на краю кровати, скинув туфли и покачивая в воздухе ногами, затянутыми в полосатые чулки. Я мотаю головой, но это не помогает отогнать наваждение. — Что мне сделать, чтобы ты поверил, что мы с господином настоящие? — поведя плечом, мальчишка устраивается ко мне вполоборота и, скинув берет, запускает пальцы в светлые кудри, зачесывая их назад. — Минет? — он говорит это с таким невинным выражением лица, что я на какое-то время впадаю в состояние некоторого охуения и, не в силах подобрать слов, только бестолково глотаю воздух. — Сделай ему кофе и найди себе другую жертву, — укоризненно выдыхает Агриэль, подпирая лопатками дверной косяк. — Этот мой. — Ну, не прошло — и не надо, — беззаботно улыбаясь, пожимает плечами демоненок. — Не очень-то и хотелось… — Кофе, Фил, — напоминает его господин. — Ему проснуться и протрезветь надо. — Иду уже, иду, — ворчит пацан, с неохотой сползая с кровати. — Какой ты вредный все-таки… — Поговори мне еще, — заявляет демон, и это, может, звучало бы угрожающе, но он совершенно не выглядит злым. Ну совсем. — Это… — я силюсь подобрать слово, но, как видно, тщетно. — Это у него в порядке вещей? — А, не обращай внимания, — отмахивается Агриэль. — Ему по роду деятельности положено. Шуруй в душ, побрейся и потрудись протрезветь. Тебя ждет серьезный разговор, — не знаю, что именно: тон ли, слова — но что-то во всем этом его совершенно не демоническом образе вынуждает меня, не подумав, ляпнуть: — Правда, что ли? — и язвительности в голосе столько, что любой другой человек, будь он нормальным, сам бы испугался своего тона, осознав, с кем разговаривает. — А на каком основании это ты тут командовать начал? — но это — нормальный, а я скрещиваю руки на груди и с вызовом смотрю ему в глаза, для чего приходится запрокинуть голову. Если человеку в этой жизни уже нечего терять — ему ничего и не страшно. Мне, после прошлой ночи, терять больше нечего, если учесть, что рассудок, надо полагать, я уже потерял. Потому… Ангелы, демоны, да хоть русалки с феями — мне уже все похуй. Вчера еще страшно было, сегодня — нет. — На том простом, мой ненаглядный грешник, что должен же хоть кто-то построить всех в этом дурдоме, и построить оперативно, ибо времени у нас крайне мало, — ласково улыбаясь, терпеливо, словно маленькому ребенку, объясняет он. — И, если ты еще не осознал, в какой заднице находишься, я тебе помогу, Деш. Ты в жопе, в коей бы не оказался, будь в твоей жизни хоть какое-то подобие порядка. Но его нет, — выдыхает тяжело, картинно разводя руками. — Более того, заблудший баран, ты даже не понимаешь еще всех масштабов катастрофы. Лично для тебя. Но я сейчас разъясню, и напомню, если ты забыл, в очередной раз нажравшись. Вчера ты зачем-то — одному тебе и этому кудрявому криворукому пизденышу с луком да колчаном ведомо, зачем — поперся в бар и встретился там со Святославом, — брезгливо морщится и молчит несколько секунд, но задумчивым не выглядит, скорее выдерживает драматическую паузу. — Итоги вчерашней ночи: в твоем списке побед появилось еще одно имя, но это — мелочи, ты разбил морду Святику — можешь гордиться собой, даже я тобой горжусь, единственный разумный поступок за два года, но и это все херня. Самое главное — вашу ссору с мордобоем видели все посетители бара, наблюдая с нескрываемым интересом, да и услышали они достаточно. Теперь Святик мертв, и, если выйдут на тебя, а на тебя выйдут, не сомневайся, никто не поверит, что ты его не убивал. У тебя в ванной валяется рубашка, пиджак и брюки, изгаженные его кровью. Весь салон в ней, машина в глинистой кладбищенской грязи. И ты вчера был в таком состоянии, что даже не озаботился всем этим, — Агриэль говорит это так спокойно и беззаботно, что мой мозг просто отказывается воспринимать информацию со всей серьезностью. — Но и это не самая основная твоя проблема. — А какая основная? — пожимаю плечами я, вопрошая без особого интереса. — А это я расскажу, когда ты приведешь себя в порядок и немного расшугаешься. Негоже в таком состоянии вести важные переговоры. В душ я отправляюсь на автопилоте, натыкаясь на углы и двери, и все еще не веря, просто отказываясь верить в реальность происходящего. Произошедшего. Это все еще кажется таким неправильным, неправдоподобным. Оно просто не могло произойти со мной. Не должно было. А Свят… Нет, он мудак, конечно, но я никогда всерьез не желал ему смерти. Да, морду подрихтовать хотел неоднократно. Да, порой с трудом сдерживался, чтобы не умыть его из унитаза или с лестницы не спустить. Но смерти желать — никогда. Захлопываю за собой дверь ванной, до предела выкручиваю кран и, опершись на раковину какое-то время тупо смотрю, как вода уходит в сток. Легче не становится совершенно. Умываюсь холодной водой, но и это слабо помогает. На меня из зеркала смотрит несколько заросший, помятый и весьма уставший мужчина с взъерошенными пепельно-русыми волосами, в которых почти незаметна легкая проседь на висках, с потускневшими голубыми глазами и шрамом над верхней губой. И сейчас он кажется мне почему-то невообразимо чужим, далеким, будто постарел за одну ночь лет на десять. Мотаю головой и, на какое-то время сжав раковину до белеющих костяшек, стараясь так унять дрожь на кончиках пальцев, тянусь за бритвой. Все к черту. Просто не думать сейчас. Вчера не думать было почти просто. Почти… Пройдет немного времени, и я забуду эту ночь. Забуду, как страшный сон, будто не было ничего. Никогда. Не знаю, сколько времени провожу под холодным душем, но выползаю оттуда, только чувствуя, что зуб на зуб уже не попадает, всего колотит, и я начинаю трезветь. Выхожу в коридор, обмотав полотенце вокруг бедер и, подрагивая, направляюсь на запах. Непривычно и немного странно. В этой маленькой однокомнатной квартире на окраине района… Я переехал сюда не так давно, когда мы разбежались со Святославом, и еще никого сюда не приводил. Вообще не терплю посторонних на своей территории, а родные… Родные — это не только люди, с которыми ты связан кровными узами. Но я исключил всех. Потому что так легче. Так проще. Так никто уже не сможет сделать тебе больно. Ведь, если человек для тебя ничего не значит, то и поступки его тебя не задевают. Чужие люди приходят и уходят, не играя никакой роли в твоей жизни. Их слова и действия тебя не касаются. Потому я избавился от всех приобретенных родных. Вывел, как тараканов. Разорвал все связи. Не оставил ни друзей, ни близких. Только знакомых. Да, это может выглядеть как проявление трусости, но мне так легче. Не вижу смысла усложнять жизнь. И сейчас, может, именно потому кажется таким странным и непривычным, что кто-то посторонний гремит посудой на кухне в моей квартире. Иду на звук и запах кофе, все еще не полностью осмыслив, что здесь происходит. Дрожу, перемерзши под душем, а зубы чечетку отстукивают. Но это ничего. Это все херня. Так хоть удается заставить себя поверить, что нахожусь я сейчас именно в реальности. Пацаненок копается в холодильнике, увлеченно ища там что-то. Что — ума не приложу. Там ничего, кроме бутылки водки, двух банок пива, трех яиц и пачки майонеза, нет уже больше месяца. Демон курит у окна, глядя в серое небо, затянутое свинцовыми тучами. — А, вышел все-таки, — бодро заявляет он, и в несколько движений, настолько быстрых, что они почти незаметны, оказывается у меня за спиной. — Вот теперь поговорим серьезно, — я вздрагиваю от странного шелеста, а он из пустоты, просто из воздуха над головой выуживает черный плащ с изумрудным подбоем, накидывает мне на плечи и пододвигает стул. — Присаживайся, Деш. Разговор не из приятных. — Ну и? — хмыкаю я, плотнее кутаясь в ткань плаща. Становится до странного тепло и уютно на этой прокуренной кухне. — В общем, не будем ходить кругами, — вздыхает он. — Деш, ты жить хочешь? — устраивается на стуле напротив и пытливо вглядывается в глаза — будто в самую душу смотрит. — Вел! — шикает его камердинер. — К чему такие вопросы? Не пугай его, — ставит на стол две чашки кофе, а сам плюхается на единственный пустующий стул и, выудив из ниоткуда здоровенный пестрый леденец, старается весь затолкать его себе за щеку. Получается у пацана паршиво, но выглядит этот процесс забавно. — Да, — киваю я, машинально облизнув пересохшие губы и грея ладони о бока чашки, — к чему такие вопросы, Вел? Можно же мне тебя так называть? — Можно, — пожимает плечами он. — У меня множество имен. Это просто одно из них. Если нравится — называй, — выдыхает и молчит несколько секунд, вертя в пальцах сигарету. — Я демон, как, надеюсь, ты уже понял, и подобные вопросы задаю не потому, что мне от нехуй делать хочется постебаться над тупым смертным. Я спрашиваю, потому что на то есть причины. Так ты хочешь жить, Деша? — Да, — кивнув, с неожиданной, даже для себя самого, серьезностью отвечаю я. — Хорошо, — он полностью отражает мой жест. — Тогда слушай внимательно, и не начинай, пожалуйста, паниковать раньше срока. Твое имя уже давно вписано в список Смерти. В этом списке есть имена всех, живущих на земле. Но имена эти могут менять свое местоположение в зависимости от ситуации или поступка. Судьба каждого человека написана еще в момент его рождения, но и человек каждый способен менять свою судьбу, если приложит усилия. Твое имя появилось в списке. Вчерашней ночью начался отсчет. У тебя есть сорок дней, чтобы изменить ситуацию. Если срочно не примешь меры, ты умрешь, когда истечет срок. — Чудно, — киваю я. — И что нужно сделать, чтобы изменить это? Чтобы поменять судьбу и отсрочить дату смерти. — Все очень просто, — улыбаясь, пожимает плечами Агриэль, — ты должен найти настоящего убийцу Святослава. В противном случае старуха с косой — хотя, скажу честно, на самом деле, это молодой парень с дурацким чувством юмора — придет по твою душу. — А, то есть можно уже составлять завещание, — очень понимающе киваю я. — Зачем же так сразу? — хмурится Вел. — А как ты себе это представляешь?! — все мое деланное спокойствие и безразличие летит к чертовой бабушке. — Как я должен найти убийцу, если понятия не имею, кто грохнул Свята?! Его укокошить мечтал каждый третий в этом городе! — Ну-ну, не паникуй, Деш, — ласково и успокаивающе начинает демон, накрывая мои дрожащие пальцы своей по-человечески теплой ладонью. — Я же здесь не просто так. Я пришел помочь тебе. — Зачем? — хмурюсь и машинально отдергиваю руку. — Ты мне так и не ответил прошлой ночью. Те твои слова — это не ответ. Зачем тебе вся эта херня? — Затем, что это нечестно, — качая головой, тяжело выдыхает он, раздавливая окурок в кофейном блюдце. — Почти у каждого человека есть тот, кто может и должен оберегать его, помогать, никогда не покидать, шагая рядом и освещая путь во тьме, а у тебя никого такого нет. Кроме того, у меня свои счеты с тем пернатым уебком, который слинял, когда тебе было пятнадцать, так что, считай, я преследую собственные корыстные цели, предлагая помощь тебе. Я помогу тебе выкрутиться, а ты, даже не делая ничего, поможешь мне поквитаться с этой крылатой мразью — и мы будем в расчете. Что скажешь? — Хоть я ничего и не понял толком, но, у меня, кажется, нет выбора, — проанализировав все услышанное, заключаю я. — Ну вот, а говоришь, ничего не понял, — довольно улыбается Вел. — У нас осталось тридцать девять дней на то, чтобы попытаться что-то изменить. Думаю, надо начинать действовать.