Из ада с любовью

Полная, будто залитая кровью луна ярким пятном маячит на темном небе. Густой весенний туман низко стелется по земле, обволакивая березки да туи. Тихо плещется вода у берегов реки поодаль. Негромко лают собаки в поселке за переездом. Слишком холодный, как для начала мая, пронизывающий ветер завывает в проводах и таскает по размытой грунтовке лепестки каких-то отцветающих деревьев. Я, извозившись в грязи по самые уши, глухо матерюсь сквозь зубы, в свете фар стараясь разглядеть размытую глинистую почву под ногами. Получается это, надо признать, довольно паршиво. Перед глазами вообще все плывет. Не знаю, как умудрился сюда доехать, не сбив никого, не расхерачив машину и не попавшись гайцам. Алкоголь в крови еще играет и недурно лупит по мозгам. В легком пиджаке и тонкой рубашке после тепла салона холодно, а может, это спиртное так влияет на организм. Не знаю. Ежусь и машинально отдираю от пальцев корку подсыхающей грязи. Кажется, руки пахнут кровью, но это только кажется. Глубоко вдыхаю, выдыхаю и нервно запускаю перепачканные пальцы во взъерошенные волосы, будто этот жест поможет хоть сколько-то успокоиться. Включаю фонарик и, мотнув головой, решительно шагаю во тьму, тут же чуть не падаю, поскользнувшись на размытой грунтовке и, грязно выругавшись, не к ночи будет сказано, кого помянув, направляюсь вперед. Погост мирно спит под покровом ночи. Яркая кровавая луна, выглядывая из-за тяжелых туч, серебрит туман, вьющийся вокруг крестов и памятников. Где-то жалобно воет собака. Ветер шуршит молодой березовой листвой. Ухает сова на боярышнике при дороге. Тряхнув головой, кое-как преодолеваю грунтовку, поскальзываясь на мокрой от оседающего тумана траве, поднимаюсь на склон, начиная аккуратно пробираться меж крестов и свежих могил к краю кладбища. Ветки акации и терна хлещут по лицу, оставляя, наверное, царапины. Ткань пиджака трещит, когда, цепляясь за колючки, продолжаю продираться дальше. Мокрые листья липнут к роже. Меня колотит всего, и уже вовсе не от холода. Мысли о том, что где-то здесь, возможно, бродит ночной сторож, ничуть не успокаивают. Более того — создается впечатление, что я поседею к утру, если не сдохну раньше от разрыва сердца. Свежевырытая яма обнаруживается неподалеку от линии лесопосадки, совсем близко к дороге. И я, посветив в нее фонариком, выдыхаю с заметным облегчением. Хотя рано. Рано еще. Прикрываю глаза, опираясь на новенький крест. Тошнит и трясет всего, как в лихорадке. Мерзко. Как же мерзко, боже… Выдыхаю и, открыв глаза, бодро, насколько позволяет мокрая и скользкая трава, трушу к машине, ориентируясь на пятно желтого света фар. Мысли путаются, содержимое желудка настойчиво просится наружу. Хочется курить, а еще закрыть глаза, как в детстве, и, открыв их, оказаться в постели. Словно ничего и не было. Словно все это не со мной. Не с нами. Распахиваю заднюю дверь и рефлекторно зажимаю рот ладонью. После ночной весенней свежести, воздух в салоне кажется тяжелым и вязким. Пахнет спиртом, куревом, солью, и еще… Его одеколоном. Да, одеколоном. Купается он в нем, что ли?.. Нет, не так. Купался. Выдыхаю и, секунду постояв, все-таки склоняюсь к пассажирскому сидению. Холодок пробегает по спине. Он лежит здесь такой бледный и холодный. Будто просто спит, если не присматриваться. Будто все в порядке. Сейчас глаза откроет и начнет язвить. Но он не откроет. Гоню мысли подальше и, изловчившись, начинаю вытаскивать наружу тяжелое тело. Руки дрожат, дыхание сбивается. Святослав кажется до странного неуклюжим и тяжелым, хотя всегда был легким и гибким. Не без труда закидываю труп на плечи, начиная продвижение к выбранной могиле. Глинистая грязь до невозможного склизкая, и, поскользнувшись, я падаю, каким-то непостижимым образом оказываясь под Святославом. Неподвижное тело такое тяжелое и холодное, что волной ужаса и паники мгновенно накрывает. Силюсь хоть как-то выбраться из-под навалившейся туши, выкарабкаться, но не тут-то было. Свят в самый неподходящий момент открывает налитые кровью, поблекшие глаза, и с мерзким хлюпаньем впечатывает ладони в мокрую глину над моими плечами. Я понимаю, что не могу вдохнуть, пошевелиться не могу, ничего не могу. Кровь, чуть слышно булькая, вытекает из раны Свята, заливая мою рубашку и пиджак. — Хороший мой, — в привычной для себя, мерзкой манере тянет Григорьев. — Так ты меня мертвым посчитал? — голос ласковый, тягучий, как патока, аж зубы сводит от этой сладости. — Я гляжу, уже и хоронить собрался, и могилу выбрал… Как у тебя оперативно все получается, — улыбается отвратительно и, подскочив с невероятной, как для покойника, прытью, хватает меня за ноги, начиная тащить куда-то во тьму. Ветки боярышника и терна хлещут по лицу, царапая кожу. Ткань пиджака и рубашки с треском рвется, цепляясь за какие-то корни. Я чувствую, как по холодной мокрой спине растекается теплая кровь, заливая ошметки, оставшиеся от пиджака и рубашки. Брыкаюсь, честно пытаясь высвободиться, вывернуться, но все тщетно. Хватка у Свята железная, а сила — нечеловеческая. Он подтаскивает меня к той самой могиле, одним рывком поднимает на ноги, за шкирку, как котенка, и отшвыривает к ближайшему кресту. Приходится вцепиться пальцами в лакированное дерево, намертво, до онемения, чтобы хоть как-то удержаться на ногах. — Эта могила? — осведомляется Святослав, мотнув головой в сторону оной, но не оглядываясь, и медленно подступает ко мне, а я понимаю, что и слова сказать не смогу. — Эта?! — гаркает так, что дрожь пробирает. — Отвечай, когда я спрашиваю, иуда! — моментально успокаивается, будто вся ярость волной схлынула, и улыбается так ласково, по-доброму. — Деша, Деша… — тянет сладко. — Все-то ты за других решать привык, Деша, — качает головой, и от этой его улыбки мне делается дурно, хотя, казалось бы, куда больше… — И ты, наверное, думал, что я так просто успокоюсь?.. Думал, что зароешь меня тут, и я отстану от тебя? Дениска, вроде уже не мальчик давно, а такой глупый… — резко подается вперед и сгребает меня в охапку, я даже вякнуть не успеваю. — Я не отпущу тебя никуда, — тащит меня, цепляющегося за кресты и брыкающегося, к могиле, и я понимаю, осознаю четко, как никогда: мне пиздец. — Ты пойдешь со мной. В ад. Вместе. Навсегда. Правда прекрасно? — останавливается возле ямы, ставит меня на ноги, хорошенько встряхнув, и разворачивает к ней мордой. — Нравится тебе? — а в могиле горит огонь, адово пламя пылает — не иначе, и я чувствую этот жар, опаляющий кожу. — Ты же любишь меня, так раздели со мной мою участь, — и, хватая меня за руку, прыгает в могилу. — Нет!!! — только и успеваю проорать; на кровати подкидывает, сердце в горле колотится, я понять не могу, что происходит, и где нахожусь, но чьи-то заботливые руки касаются плеч, и меня мягко, но настойчиво возвращают в горизонтальное положение. Дыхание выравнивается постепенно. Сердцебиение замедляется, и до меня потихоньку доходит, что нахожусь я в своей спальне. Холодный пот катится градом, насквозь пропитывая затасканную серую майку, так что ткань начинает мерзко липнуть к спине. Волосы на затылке, кажется, дыбом стоят. Пальцы, судорожно сжатые на простыне, еще мелко дрожат. И все это наблюдает знакомый демон, восседающий рядом на стуле и смачивающий полотенце в тазу с, предположительно, водой. — Вел?.. — хрипло выдыхаю я, запуская пальцы в волосы на висках, словно это движение поможет мне успокоиться. — О, проснулся? — он обтирает мое лицо влажным полотенцем, и смотрит так… Демоны так смотреть не должны. — Наверное, я перестарался. Прости, — скользит кончиками пальцев по скуле, и я прикрываю глаза, не отдавая себе отчета, тянусь за прикосновением, от которого делается так спокойно, тепло. — Не мог разбудить тебя и здорово перепугался, — эти руки совсем не похожи на руки покойника, хватку которых я не забуду никогда. — Ты видел кошмар? Понимание приходит постепенно, вместе с возвращающимися воспоминаниями. Я молчу ровно столько времени, сколько требуется, чтобы причинно-следственная цепочка выстроилась в уме, все выступы встали в паз, детали заняли свои места, и картинка сложилась полностью. То есть где-то полминуты. Вел начинает хмуриться, уже собираясь что-то спросить, но я его опережаю: — Зачем ты делаешь это? — одергиваю себя, прекрасно понимая теперь, чьи это такие заботливые руки, чье успокаивающее тепло. — Зачем ты это затеял? — передо мной демон, и давно пора было это осознать. — Это для тебя развлечение? — хмурюсь и искренне недоумеваю, рефлекторно уйдя от прикосновения. — Забавная игра с тупым смертным? — морщусь и криво усмехаюсь. — Я просто хочу понять, что, блядь, ты в этом находишь! — злость, мешаясь с раздражением, так легко вырывается наружу, что я даже не замечаю, как начинаю орать. — Деша, успокойся, — примирительно поднимает руки Агриэль, отбросив полотенце в таз. — Не говори мне успокоиться! — рявкаю на него, садясь на постели. — Меня демоны окружают, которые ежедневно множатся! Мне снился Свят, снилось, как я таскою по кладбищу его труп! А он жив! Жив — не иначе! И ты после этого говоришь мне успокоиться?! — умом понимаю, что веду себя несолидно, но разве будет до солидности, когда тут такое… — Ты ошибаешься, — качает головой Вел, и говорит крайне спокойно. — Его нет в живых. — Ой, не пизди! — гаркаю, двинув ладонями по матрацу. — Будто я не знаю, с кем трахался все это время! — морщусь и пару раз вдыхаю поглубже, уговаривая себя успокоиться, а то точно охрипну. — Зачем ты затеял эту игру, Вел? — злости в голосе — хоть отбавляй, но он не дрожит больше. — Это мое наказание за грехи? Божья кара за блядство? — еще бы не ехидничать, но это уже выше моих сил, просто злость перетекает в новую стадию, так находя выход. — Или в аду так скучно? Почему? — склоняю голову набок и выдыхаю. — Почему из всех людей, населяющих этот мир, ты выбрал именно меня? — Потому что до сих пор помню того нескладного пятнадцатилетнего мальчишку с выгоревшими на солнце волосами, пустыми голубыми глазами, шрамами на руках и здоровенной дыркой в грудной клетке, — он улыбается настолько тепло и грустно, что к горлу ком подступает; я не хочу, не хочу вспоминать все это, не хочу переживать снова. — Я помню тот август, — а Вел как нарочно. — Помню тебя в халате и пижаме, сидящего на лавочке в больничном дворе, — он будто и сам очень далеко сейчас, в том времени, о котором говорит, и меня заставляет вернуться туда, а я не хочу; злость медленно откатывает, уступая место чему-то другому — чувству, которому не могу дать точного определения. — Помню собирающуюся грозу и жар уходящего лета, — молчит несколько секунд и, отведя взгляд, качает головой. — Помню, как у всех, почти у всех пациентов за спиной кто-то стоял, а ты сидел там сам. Такой потерянный и одинокий. И не было никого, кто бы закрыл тебя крылом от моего взгляда. А ты совсем не помнишь меня? — спрашивает Агриэль, будто вынырнув в реальность, и я даже вздрагиваю от этого его пронизывающего взгляда почти черных глаз. — Я… — вот теперь становится ясно, откуда они мне знакомы. — Я не хочу помнить это, — мотаю головой, стараясь отогнать наваждение, но куда там, картинки, как по волшебству, оживают в памяти. — Не могу. Перестань! — выкрикиваю и сжимаю виски кончиками пальцев. Кажется, что мозг плавится. — Врешь, — криво усмехаясь, качает головой Вел. — Ты все помнишь. Я был точь-в-точь таким, как сейчас, только в белом врачебном халате поверх костюма. — Ты заговорил со мной… — каждое слово дается с невероятным трудом. Я словно тону, захлебываясь давно забытыми воспоминаниями, вновь обретшими краски только теперь. — Да, — кивает он, а улыбка его обретает какой-то другой, теплый, что ли, оттенок. — И, стоило мне взглянуть в твои глаза, как я понял две простые истины. Во-первых, больше никогда не смогу отказаться от этого ребенка, хотя и не ангел вроде, и мне вроде как не положено заводить подопечных, а во-вторых, как только выдастся такая возможность, я крылья повыдергаю тому пернатому уебку, который бросил его одного, трусливо дезертировав, как только запахло жареным, — выдыхает тяжело, раздосадовано качая головой. — Ты до сих пор думаешь, что я шучу? Обманываю? Играю с тобой? Но, позволь узнать тогда кое-что. Зачем мне все это? Что думаешь? — Я не знаю, что думать, — отзываюсь, помолчав немного, и отвожу взгляд — не могу смотреть на Вела сейчас, не могу смотреть в глаза. — Просто не верю тебе. — Напрасно, — по голосу слышно, что он мягко улыбается — и я не могу не взглянуть на него, хотя и не знаю, что заставляет так поступить. — Вот ангелу твоему действительно верить не стоило. Бросить подопечного, с которым вы — единое целое, и после этого еще как-то себя уважать, еще носить крылья… — выдыхает, скорчив непонятную гримасу. — Да я бы сам после такого от крыльев отказался. Добровольно. Совесть бы не позволила их носить. А этот носит — и хоть бы что ему. После того, как кинул существо, которое гораздо слабее его самого, нуждается в защите и зависит от него. Надо полагать, у этих пернатых ни совести, ни чести нет. Я никогда не бросал своих подопечных. Пока был ангелом. И, став демоном, с тех пор, как присмотрел тебя, не оставлял надолго. Так кому стоит доверять: таким, как тот пернатый мудак, или мне подобным? — Я не доверяю никому, — говорю, делая ударение на каждом слове и надеясь, что так до него быстрее дойдет. — И я могу понять тебя, — кивает демон, и говорит абсолютно спокойно, убирая прядку волос с моего влажного лба — движение такое легкое и быстрое, что я не успеваю отшатнуться. — Но, скажи мне, и помощь тебе не нужна совсем? Нет? Если нет — я уйду. Не вопрос. Во всяком случае, вмешиваться не буду, и мозолить тебе глаза — тоже. Так что, нужна тебе помощь, м? — Нужна, — помолчав недолго, прикидывая, хрипло отзываюсь я. — И ты меня примешь? — Агриэль говорит спокойно, так тихо, как воспитатель младших классов, уговаривающий нерадивого ученика хоть иногда делать домашнее задание. — В смысле? — хмурюсь я. Этот его тон начинает понемногу бесить. — Ну, ты готов к тому, что у тебя будет не ангел-хранитель, а демон? — казалось бы, ничего более естественного и придумать нельзя, ну, во всяком случае, по его выражению лица так и выходит. — Если нет, то, получится, ты совсем один останешься. — Не знаю, что тебе ответить, — пожимаю плечами, удобнее устраиваясь на кровати. — Я привык быть один. — Ты только думаешь так, — еле заметно улыбается демон, глядя на меня каким-то неправильным, сочувственным взглядом. — Все эти годы за твоей спиной стоял я. И то, что ты не слышал запах гари, исходящий от моих прокопченных, но не обуглившихся перьев, еще не значит, что я не закрывал тебя своими крыльями. — Ангелы, демоны… — мне хочется заржать, вот так просто — звонко, заливисто, почти истерично заржать, запрокинув голову, и только я знаю, чего стоит удержать себя от этого. — Бред какой. Я должен тебе свою жизнь доверить, которая для вас и гроша не стоит? — глухой смешок срывается быстрее, чем соображаю, что его нужно поймать. — Вот только для меня она пока еще стоит хоть что-то, — ржать больше не хочется, я выдыхаю, и теперь говорю на полном серьезе. — Она, может быть, последнее, что у меня еще осталось. И, чтобы вверить ее кому-то, мне нужно этому кому-то доверять. А ты меня подставляешь, разыгрываешь этот спектакль с бессмертным Святиком, склеившим ласты, а после каким-то непостижимым образом откопавшимся, хочешь, чтобы я нашел убийцу Григорьева, который жив на самом деле, и после этого ждешь, что я тебе поверю? — не знаю, как это получилось, но ловлю себя на мысли, что в точности копирую недавний бесящий тон Агриэля. — Что приму с распростертыми объятиями после подобной выходки? — Деша, да послушай же ты меня, безмозглый ты дятел, Святослав мертв! — и он срывается, орет на меня, почти как человек, словно и правда бесится, вот только совсем почерневшие глаза не позволяют забыть о демонической натуре. — А во дворе был его призрак? — мне бы не язвить сейчас, просто не язвить, но куда там, я противника не бью, я его добиваю, чтобы посмотреть, что будет. — Слишком живым он выглядел, как для сутки мертвого человека. Я тебе не верю. — Святослава нет среди живых, — проскрежетав зубами, Вел отзывается тихо, но очень злобно, на грани рычания. — Тогда кто это был во дворе? — не унимаюсь я, думая: разорвет он меня на клочки, или все-таки пронесет на сей раз. — Я не могу сказать тебе, — качает головой демон, кажется, немного успокоившись. — По-хорошему, мы не имеем права вмешиваться. Я уже нарушаю правила. — Тогда я не могу тебе верить, — легко отвечаю, пожимая плечами и не думая ни секунды. — Деш, это был не Святослав, — ох, как тяжело дается ему это спокойствие, а черные радужки все разрастаются и разрастаются, так что постепенно глаза темнеют полностью. — Завязывай пиздеть мне тут! — ору, взбешенный таким наглым враньем. — Я знаю, с кем трахался! Уж его-то я узнаю где угодно! А еще я знаю, кого зарывал вчера! Так как ты объяснишь, почему сегодня ожил его вчера еще хладный труп?! — Знаешь, кровь — загадочная штука… — лукаво усмехаясь, тянет Вел, и глаза его обретают нормальный цвет. — Ты о чем? — скептически изгибаю бровь, косясь на него. — Ни о чем, — хмыкает Агриэль, закидывая ногу на ногу. — Ты мне стрелки тут не переводи, — качаю головой я, чувствуя, что снова начинаю закипать. — Как вышло, что Григорьев воскрес? Отвечай мне, нечистый! — Фу, как грубо, — морщится он, и тянет, мерзко коверкая голос, очень похоже на Свята. — Не ори на меня, Денис, — говорит уже привычно, нормально, и от такой интонации делается не по себе, даже холодом веет, — потому что, если начну орать я, ты поседеешь сразу же. Не испытывай судьбу, не надо. А Григорьев твой не воскресал, к счастью, это не всем под силу, и, на моей памяти, только одному удалось. Лежит твой Свят в могиле, — вроде бы расслабляется, даже еле заметно, но очень гадко улыбаться начинает, — как и лежал: поверх Свята — бабушка, поверх бабушки — земля, поверх земли — крест. Тюльпанчиков еще не натыкали. — Ага, а по городу, значит, бродит его призрак, — ехидно заключаю, тихо хмыкнув. — И почему я не верю тебе? — Может, потому что ты идиот? — с совершенно невинным выражением лица предполагает Вел. — Может, потому что ты лжешь? — язвительно парирую я. — Я не лгу, — он так меняется в лице, что мне снова делается неспокойно. — Никогда. Тебе, во всяком случае. Мне нет резона лгать тебе. — Тогда почему, глядя на твою наглую рожу, я не верю ни единому твоему слову? — черт, мне бы заткнуться сейчас, просто захлопнуться и не пиздеть, но, начав что-то, я привык доводить дело до логического завершения. — Ты и в существование мое слабо веришь, но я же существую, — ведет плечом Агриэль. — Ты скептик, Деш, упрямый и неисправимый. Но я хочу помочь тебе, — говорит так ласково, успокаивающе и обнадеживающе, что у меня внутри все переворачивается от подобного лицемерного вранья. — В жопу такую помощь! — зло рявкаю я. — Что, прямо сейчас? — скептически изгибает угольно-черную бровь Вел, и только теперь до меня начинает доходить, а глаза уже медленно застит багрово-алая пелена. — На хер иди! — Так на хер или в жопу?.. — вроде бы недоумевает он. — Главное — ни в чем себе не отказывай. — Сейчас въебу, — тихо, спокойно и абсолютно беззлобно, с милой улыбкой предупреждаю, начиная рефлекторно разминать кулаки. — И в этом не отказывай, — пожимает плечами демон, и это — последняя капля. Я, схватив тазик и плохо понимая, что делаю, выплескиваю содержимое посудины просто в наглую рожу, с грохотом расшибаю пластик о башку этой скотины и, издав боевой клич, одним прыжком выскакиваю из простыней. На пол летим мы вместе с Велом, тазиком, стулом и торшером. На задворках сознания успевает еще мелькнуть мысль, что, если дальше так пойдет, ни на одном кладбище могил не хватит, и надо этого, ежели уж прибью, зарывать где-то в другом месте, но она мелькает и гаснет, вытесненная той самой багровой пеленой, которой ранее заволокло глаза. Это мало похоже на честный бой, да и на пьяную драку тоже не шибко смахивает. Мы катаемся по полу, как два младшеклассника, грохоча стулом, торшером и тазом, расплескивая воду по ковру, и безжалостно мутузя друг друга. Вернее, безжалостно мутужу только я, не применяя никакой техники, но, бог видит, всю душу в это вкладывая. В ход идет и торшер, и стул, и благополучно упокоенный с миром тазик. Вел только ржет хрипло, стараясь увернуться, пытается выровнять дыхание, срывается на кашель и снова ржет. Я даю выход всему негативу, скопившемуся за последние дни, всему стрессу и злости, расшибаю казанки, обдираю ладони об задравшийся ковер, колошмачу Агриэля так, словно это — последнее, что делаю в жизни. — Ой! — взвизгивает от двери Фил. — Господин! — и порывается к нам. — Стой, не лезь! — Пиздец успевает перехватить его поперек груди, я отвлекаюсь на них, и слышу снизу: — Ну, все. Вел так легко и стремительно опрокидывает меня на лопатки, прижимая к ковру своим весом, что я даже не понимаю, когда это успело произойти. Дыхание сбито, сердце колотится где-то под кадыком, руки огнем горят, а вес чужого тела так давит сверху, что не пошевелиться. — Пусти меня, — рычу, пытаясь выбрыкнуться, но не так все просто. Вел восседает поверх моих бедер, удерживая запястья стальной хваткой — не высвободить. Багровая пелена постепенно тает, и до меня доходит, что тут произошло только что, оттого, наверное, и прекращаю брыкаться. — Хватит, Деш, — шепчет Агриэль, низко склонившись к моему уху; прохладная вода, стекая с его волос, капает на висок. — Довольно. Ты же так покалечишься. Вот, полюбуйся, что с руками сотворил… А я ведь демон, я не могу вылечить. — Ладно, покалечусь, — пыхчу, силясь выровнять дыхание, — а ты?.. — А что — я? — хмыкает он, выпрямляется… И мне зубами проскрежетать хочется от досады. Ни одного синяка, кровоподтека или ушиба. Ни одной царапины. Ни единой. Он идеально, демонически прекрасен, мать его! — Как тебе это удается? — все еще тяжело дыша, спрашиваю я. — Я же демон, — улыбается Вел. — Слезь с меня, — требую, но что-то не особо верится, что требование это выполнят. — Я боюсь отпускать тебя, — говорит он, и кажется даже честным. — А вдруг ты себе вред причинишь? — А я боюсь находиться так близко к тебе, — не ехидничать бы — положение не то, но инстинкт самосохранения у меня в такие моменты почему-то отключается. — Вдруг ты мне вред причинишь? — А я разве когда-то причинял тебе вред? — скептически изгибает бровь Агриэль. — А кто устроил то представление с трупом Святослава, который, на самом деле, живее всех живых, сука? — если бы со мной таким тоном разговаривали — я бы уже вмазал. Молча. Без предупреждения. — Никакое это не представление, — тяжело выдыхает Вел, возводя к темному потолку обреченный взгляд. — Это судьба. Он мертв, Деш. — Я не верю тебе, Вел, — чеканю каждое слово, не потому что хочу донести до него информацию. Мне просто осточертел этот фарс. — Что мне сделать, чтобы ты поверил? — тяжело выдохнув, очень серьезно вопрошает Агриэль. — У меня есть идея, пацаны! — подает голос вмиг оживившийся Пиздец, и мы с Велом, ну, насколько мне позволяет поза, переводим взгляды на этого демоненка. — А давайте поедем на кладбище! Ну, если Денис не верит, что этот его… — парнишка задумывается ненадолго, словно пытается слово подобрать, что явно ему не особо хорошо удается. — Как его?.. Короче, неважно! Если он не верит, что этот его придурок мертв и лежит в могиле, не проще ли нам всем вместе поехать на кладбище, разрыть могилу и посмотреть, так ли это, чем с завидным упорством пиздить друг друга? Ему-то все равно, он окочурился уже и мирно спит себе в земле, нам тоже все равно, мы, как бы, бессмертные существа, почти не чувствующие боли. А Денис так, чего доброго, в больничку угодит еще. Не дело это. Надо на кладбище с лопатами ехать, чтобы раз и навсегда разрешить этот спор. Что скажешь Фил? — А он дело говорит, — кивает камердинер, явно проникшись этой идеей. — Я поддерживаю! — Эм-м… — тяну я, переводя взгляд на Агриэля. — Вел, они же шутят, да? Это был такой несмешной прикол, правда? — осторожно интересуюсь, очень надеясь, что не заблуждаюсь. — А хорошая идея, — немного помолчав и подумав, кивает он. — Очень хорошая идея. Я бы и сам лучше не придумал. Надо где-то раздобыть лопаты. Поедем на кладбище, если на слово ты мне не веришь. — Нет, — качаю головой я. — Нет, Вел, это… — как бы так сказать, чтобы не матом?.. — Это переходит уже все границы. Это же могила. — И что? — хмурится он. — Покойникам уже все равно, а ты еще живой, и свихнуться можешь, день и ночь думая о том, жив твой Свят, или нет. Едем на кладбище. Это не обсуждается. — Но у тебя костюм мокрый, — предпринимаю попытку я. — Хуйня, — отмахивается Вел. — Сейчас высушим. — Но у меня все руки в крови, — предпринимаю еще одну попытку, не теряя веры. — И голова что-то кружится, и, ой, кажется, меня тошнит. — Ты симулируешь, — хмыкает демон. — У тебя не может быть сотрясения мозга по ряду причин. Во-первых, я тебя не лупил затылком об пол. Это ты меня лупил. Во-вторых, у тебя там нечему сотрясаться. — Но… — все еще пытаюсь, но надежда постепенно тает. — Нет, — качает головой Агриэль, гадко так, ехидно, совершенно не по-человечески ухмыляясь. — Мы поедем на кладбище, разроем могилу, вытащим гроб, и ты убедишься, что я не лгал. Ты, между прочим, нанес мне оскорбление, оклеветав и обозвав лжецом, — говорит, назидательно ткнув указательным пальцем в потолок, и мне хочется смеяться: от тона, от позы, от выражения лица и общего идиотизма ситуации — короче, от всего. — Было бы это несколько веков назад, я бы спокойно мог вызвать тебя на дуэль. И был бы прав. Но сейчас другие времена, другие нравы… — прикрывает глаза и тяжело вздыхает. — Эх, скука смертная! Никого не жгут на кострах, не распинают на крестах и не растягивают на дыбе, — он говорит это так мечтательно, что мне, признаться честно, делается немного жутко. — Куда катится этот мир?.. Даже ностальгия накатывает, — хмыкает и, мотнув головой, уже привычно, знакомо улыбается. — В общем, мы поедем на кладбище, разроем могилу, ты в нее посмотришь, поймешь, как заблуждался, попросишь прощения — только от всей души! — и, так и быть, я прощу тебя — темного и недалекого смертного распиздяя.