Из ада с любовью

Во влажном прохладном воздухе далеко разносятся звуки. Грохочет колесами поезд где-то у переезда. Лают собаки в поселке, и шумит река водой у берегов. Ночной ветер таскает лепестки отцветающих яблонь по размытой грунтовке. В желтом пятне тусклого света автомобильных фар гранитный ангел над могилой выглядит почти живым. Ночное кладбище спит, объятое темнотой. И я, выбравшись из салона, тяжело вздыхаю, закуривая. Опираюсь о еще теплый капот и с тоской думаю, что забыл здесь в такой час. Ощущение, что все это уже было и знакомо до тошноты, не покидает. — Деша, — зовет Вел, и я, поворачиваясь на голос, едва успеваю поймать летящую лопату, — снимись с ручника, и погнали уже. Раньше отроем его — раньше уедем отсюда. Пойдем могилу искать. — Да-да, — тут же оживляется радостный Пиздец, — идем, копнем, и домой вернемся, а то это место давит на меня, — издает странный звук, призванный, видимо, выразить всю глубину испытываемых мальчишкой эмоций. — Это всего лишь кладбище, Эш, — хлопает его по спине Фил. — Держи лопату, — протягивает оную и улыбается поистине демонической улыбкой, — пойдем оскверним очередную могилку, брат. — Эм-м… — я честно пытаюсь сформулировать мысль так, чтобы Агриэль понял меня правильно, но отчего-то не получается. — Вел, а может, ну его, м? — Ну нет, — качает головой демон, мерзко ухмыляясь и блеснув алыми глазами, — я собираюсь отстаивать свою честь. Идем рыть, — и, ухватив меня за шкирятник, волочит куда-то во тьму сквозь заросли терна да боярышника. Над уже знакомой могилой возвышается крест, земля еще сырая после дождя, тяжелая, вероятно, и цветы с венками да лампадками в свете луны почему-то выглядят пугающе. — Ну, приступим, — хмыкает Фил, принимаясь собирать цветы и убирать венки, прислоняя к лавочке около соседней могилы. Я ежусь и веду плечами. Почему-то делается тошно, стоит только представить, что придется как-то вытаскивать из ямы хреново заколоченный гроб с усопшей бабулькой. Ладно, разрыть — это полдела. Но как… Как, блядь, протянуть под ним веревки?! А если уроним? А если крышка отлетит? А если… Ой, бля, кажется, пора искать куст пошире. — Что, так херово? — участливо интересуется Вел, пока Пиздец с Филом вытаскивают крест. — Меня стошнит сейчас, — честно признаюсь, в зародыше задавив порыв ехидно поинтересоваться: «Что, так заметно?» — Надумаешь блевать — помни: везде здесь покоится чей-то прах, — сообщает он с ухмылкой, и я чувствую, как тошнота усиливается. — Придется потерпеть до дома. А вообще, не думал, что ты такой брезгливый. — Там бабка, наверное, разлагается уж, — борясь с очередным приступом тошноты, предполагаю я. — Ты представь ее только, а потом подумай, как можно это разрывать. — Бабка не разлагается, — заверяет Вел, кажется, со стопроцентным знанием ситуации. — Ее так формалином накачали, что от одного запаха в помещении можно было угореть. Так что разлагаться она не будет еще долго, а вот Святик твой… — он не успевает договорить, потому что я, с невероятной для себя прытью, сбегаю в терновые заросли при дороге. Обнимаю чахлую осинку, прислоняясь лбом к холодной коре, и стою так какое-то время. Вел, насвистывая, останавливается у кустов и просовывает руку меж колючих веток, протягивая мне кружевной носовой платок. — Убери, — злобно покосившись в сторону демона, глухо произношу я. — Тебе не полегчало? — с фальшивым участием интересуется он. — А должно? — ехидничаю, изогнув бровь, и чувствую, как тошнота отступает. — Ну… — тянет Вел, умолкает и тихо хмыкает. — Эко все интересно получается, душа моя… Значит, когда таскал труп Святослава по кладбищу, измазавшись в его крови по уши, тебя не тошнило, а теперь тошнит — загадка прямо. — Тогда я плохо осознавал, что делаю, был пьян… — Да-да, — перебивает он, — и твое поведение было недостойно советского офицера. Я знаю. Ты мне можешь не рассказывать. Лучше из кустов выползай. Нам не только откопать его до утра надо. Нам надо гроб оттуда вытащить, Свята твоего найти, а после гроб поставить обратно и зарыть, сделав красоту на могилке. И лучше поторопиться. Родственники имеют дурную привычку завтрак покойнику привозить очень рано. — Вел, а может, не надо? — так жалобно осведомляюсь я, что самому делается гадко от тона, которым это сказано. — Надо, Деша, надо, — тяжело выдыхает Агриэль. — Это отучит тебя всякую хуйню нести, не думая о последствиях. Пойдем, — и протягивает мне руку. Иду, ибо деваться некуда. Внутри все обрывается, сердце под кадыком бьется, вдохнуть нормально не получается, но я иду. Сейчас бы остановиться, признать свою неправоту, попросить прощения и упиздовать спокойно домой, но… Ебаная гордость. Я прав. Всегда. Независимо от обстоятельств. Если вам кажется, что дело обстоит иначе, вы заблуждаетесь. И даже если вы правы, хрен я признаю это. Скидываю пиджак, вешаю на соседний крест, расстегиваю и закатываю рукава рубашки, снимаю часы, пристраивая их на мраморном памятнике над могилой слева, и берусь за лопату. Боже, блядь, какую хуйню я совершаю… — Ну че, — шумно выдыхаю, кивая самому себе, — погнали? Глинистая почва после дождя влажная и тяжелая. Поясница и ноги тут же начинают ныть от усталости, на ладонях появляются волдыри, а яма, вырытая нами, еще не глубже и полуметра пока, мне кажется. Фил помогает рыть, и получается у него очень неплохо, надо признать. Лучше, чем у меня. Только земля летит, а пацан вовсе не устает, во всяком случае, по нему не видно. Пиздец тоже участвует в этом идиотизме. Роет, скинув куртку и оставшись в тельняшке, матерится, перекидывает за спину тяжелую косу, фырчит, отплевывается от летящей земли, но продолжает рыть. И только Вел курит, устроившись на невысоком памятнике, наблюдая за этим идиотизмом. Идиотизм ситуации — как по мне — это вообще отдельная тема, и он зашкаливает. — Все, не могу, — тяжело выдыхаю, плюхаясь на край вырытой ямы. — Если так дальше продолжится, дорывшись до гроба, я сюда третьим лягу. — Зато в одной могиле с любимым человеком, — улыбаясь, с трудом выпрямляется Пиздец, держась за поясницу. — Романтика же. — Ага, и с бабулькой заодно, — не могу не съехидничать я, качая головой, — пиздец. — Что? — недоумевает он. — Бля, — с шумом втягиваю воздух сквозь зубы, — я не тебя звал. Я чтобы подытожить. В общем, забудь. Да и любовь… — усмехаюсь криво, прикрывая глаза. — Нет никакой любви. Есть страсть, желание, хороший секс, привычка и совместимость характеров. А любви нет. Совместимость характеров — это тоже не про нас со Святославом. Мне было просто не похуй, то есть не настолько похуй, как на всех остальных. Не знаю, как это объяснить. Может, такая извращенная форма дружбы. Да и дружбы, если так судить, нет. «Дружба» — слишком громкое слово. Мне просто было не все равно. — Почему ты такой колючий? — хмурится Фил, втыкая лопату в землю и выпрямляясь. — Нет, я не спорю, все, перечисленное тобой, имеет место быть. Но и любовь есть. И дружба. — Любви нет, — парирую так холодно, что собственного тона не узнаю, и машинально скольжу подушечками пальцев по шраму на запястье. — Если ты никогда не любил, не говори, что любви нет! — почти орет демоненок, топнув ногой. — Ты б еще попрыгал на могиле, — тяжело вздыхает Вел, спрыгивая с памятника и направляясь к нам. — Люди, которые никогда не любили, не станут утверждать, что любви нет. Подобное будет говорить только человек, по-настоящему любивший и однажды обжегшийся так, что больше любить просто неспособен. Инстинкт самосохранения стал сильнее этой, как он считает, дурацкой потребности. — А можно заняться вашей психиатрией не на кладбище посреди ночи, и, по возможности, без меня? — язвительно осведомляюсь я. — Психологией, — поправляет Агриэль, присаживаясь на корточки рядом. — Тот же хуй, только в профиль, — брезгливо морщусь и отвожу взгляд. — Избавь меня от необходимости это слушать. Лучше дай закурить. — На, — Вел протягивает мне зажатую меж пальцами сигарету; с удовольствием затягиваюсь и выдыхаю дым во влажный ночной воздух. — Руки в кровь? — участливо интересуется демон, ловит за запястье и разглядывает мою ладонь. — Ну да, в кровь, — хмыкает он. — Что, теперь осознал, каешься, хочешь прекратить это? Ну, скажи: «Я заблуждался, теперь осознаю это и приношу свои глубочайшие извинения». — Хрен тебе, — усмехаюсь я и встаю, — копаем дальше. — Упрямый осел, — раздосадовано качает головой Агриэль. — Ну почему ты не можешь признать собственную неправоту?.. — Потому что хрен дождешься, — хмыкаю, принимаясь за работу. — Я знаю, кого видел. Я его где угодно узнаю. — Ты безнадежен, Скворцов, — сообщает демон устало. — Тебе ж там ни хрена не видно уже, — растирает пальцы и легко сдувает с ладони какие-то странные искры; вокруг могилы моментально загорается пара десятков невесть откуда взявшихся свечей. — Так лучше? — Да, — киваю, продолжая рыть, но не сказал бы, что стало многим светлее. — Больше никакой помощи предложить не могу, — хмыкает Вел над ухом. — Я хочу проучить тебя. — Встань в очередь, — криво усмехаясь, насмешливо отзываюсь я. — Желающих полно было еще в школьные времена. Представь, сколько их набралось за последние десять лет. — Я ветеран войны с человеческим долбоебизмом, — в точности копируя мой тон, отзывается демон, — мне можно без очереди. — Да ну? — ехидно хмыкаю, выпрямляясь. — А может, ты просто инвалид? Ну, контузило в неравном бою с долбоебизмом, не? Может, оттого ты такой… — изображаю задумчивость недолго, склоняю голову набок и усмехаюсь. — С приветом. Не демонический демон какой-то, — чего я этим добиваюсь — понятия не имею. — Неправильный. — Деша, — ласково улыбаясь, качает головой он. — Сейчас допиздишься — узнаешь, каким каноничным демоном я могу быть. Не искушай. Не надо. Это моя работа. — Ты пытаешься пугать меня? — скептически изогнув бровь, со смешком интересуюсь, скрещивая руки на груди. — Вот это новости. — Деша, — сверкнув глазами, Вел спрыгивает в яму, — ты выбрал очень неправильное время и место, чтобы испытывать мое терпение, — качает головой, и медленно, плавно направляется ко мне, по-кошачьи, легкими шагами. — Глупый-глупый смертный, — тянет почти певуче, а я непроизвольно пячусь, пока не упираюсь поясницей в глину, — ты же даже не узнал, чем я заведую, — усмехается как-то странно, впечатывая ладони в сырую землю на краю могилы, так что мне больше не пошевелиться — деваться некуда. — А вдруг я и правда психану и, чтобы жизнь медом не казалась, зарою тебя здесь? Вдруг ты копаешь сам себе могилу? — у него такой взгляд, что, признаться честно, мне делается немного жутко. — Буквально. М? Что, страшно? — он смотрит на меня как хищник на загнанного травоядного зверька. — Я же слышу, как колотится твое сердце, — его глаза светятся, губы растянуты в мефистофельской улыбке, а сам он… Черт, самый настоящий черт. — Ну что, зарыть тебя здесь, раз по-хорошему ты не понимаешь? — Ты не сделаешь этого, — облизнув моментально пересохшие губы, с трудом выдавливаю из себя я. — Ты не сможешь сделать это, — почему-то хочется смеяться. — Иначе… — мотаю головой, понимая, что перед глазами все начинает плыть. — Это перечеркнет все, уже сделанное тобой. Зачем тогда было предлагать мне какую-то помощь?.. — Вел! — гаркает Фил с соседнего края могилы. — А ну прекрати сейчас же! — Зачем? — изгибает бровь он, но к камердинеру не поворачивается. — Я только начал, — сладко тянет, склоняясь ко мне и обжигая дыханием кожу на щеке. — Самое интересное еще впереди… — Велиал! — пацан орет так, что, кажется, вот-вот голос сорвет. — Сейчас же отойди от него, демон-извращенец! Нашел место! Это же кладбище! Всему есть предел! — С каких это пор ты стал таким до омерзения правильным, Фил? — вроде бы недоумевает он. — Раньше тебя никакое кладбище не останавливало… — Рассвет совсем скоро, — тяжело вздыхает демоненок. — Ты же сам потом пожалеешь. Включай ангела, убирай эту дурацкую усмешку, и давай закончим то, ради чего мы приперлись сюда. Вернемся — что хочешь делай, но не здесь. Здесь сторож бродит, еще решит, что мы могилку оскверняем… И будет прав! Припрется, чего доброго, нас увидит — тут старичка и инфаркт хватит. А если ты сейчас еще и расходишься, как любишь и умеешь, инфаркт его точно хватит, поверь. Появится Сэм, начнет ругаться… Ну зачем нам все это, а?.. — Эх, ладно, — выдыхает Агриэль, отступив и взмахнув рукой, — так и быть, на сей раз, я сделаю вид, что не обратил внимания на твое поведение, Деша. Но только на сей раз. В следующий, если допросишься, не жалуйся, потому что… Он умолкает, хмыкнув, оглядывается, и я тоже, насколько позволяет поза и яма, осматриваюсь по сторонам. Ветра почти нет. Тишина на кладбище жуткая. Свечи тихо потрескивают, догорая. — Чертовы сектанты-малолетки, — слышится знакомый голос совсем близко, в кустах что-то шуршит и кто-то, грохнувшись, отборно матерится. — Блядь, — с чувством выдыхаю я. — Что? — тут же отзывается Фил. — Не, — качает головой Вел, — Прохор Сергеевич это. — Ну вот, товарищи, вы и допизделись, — почти радостно заключает Пиздец. — Хорошо, что я уже с вами. — Ниче, — спешит заверить Агриэль, примирительно поднимая руки. — Мы допизделись — мы и порешаем ща все. — Только без фанатизма, — Фил устраивается на краю могилы, закидывая ногу на ногу, подтягивает сползший носок и ладонью упирается в рыхлую почву. — Дедушка старенький. Еще кони двинет, а нам потом перед Сэмом оправдываться. А вот и он, — расплывается в радостной улыбке пацан, поворачиваясь влево. — Здрасте, дедушка. Могу я вам чем-то помочь? — у него такое лицо… Блядь. Одним словом — блядь. Охуев от такого количества народу в одной могиле, Прохор Сергеевич останавливается у знакомой березки и машинально начинает пятиться назад. — Опять вы, черти?! — орет он, выпучив глаза. — Опять ты пил, Прохор Сергеевич? — качает головой Вел, выпрыгивая из ямы. — Я ж говорил тебе не пить, батя, — направляется к нему, а сторож, кажется, обессилев моментально, оседает на землю, прижимая руки слева к груди. — Ты что, русскую речь понимать перестал, или тебе нашей прошлой встречи мало показалось? — Агриэль ловит ни с чем не сравнимый кайф, медленно, играючи направляясь к сторожу, и это отражается во всей фигуре, даже в голосе демона. — Ну что вы люди все такие непонятливые, а?.. — раздосадовано интересуется он, присаживаясь на корточки. — Нажрешься вечно, мерещится тебе всякое, а утром, протрезвев, крестишься да молишься, слезно принимаясь клясться, что пить не будешь. Но вечером все равно берешь и пьешь, — Прохор Сергеевич, видимо, собирается перекреститься, но почему-то опускает руку. — Вот, спрашивается: где ваша логика, люди?! Совесть где?! Не можешь — не клянись ты. Всего-то, казалось бы. Зачем еще и вранье приписывать к твоему и без того длиннющему списку грехов?.. — Отче наш, иже еси на небесех! Да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое, — начинает дедок, а Вел возводит обреченный взгляд к темному небу. — Что, опять? — крайне жалобно и устало спрашивает он, судя по всему, у полной луны. — Да когда ж ты поймешь уже, что не действует на меня все это? — тяжко вздыхает, сверкнув алыми глазами, и переводит взгляд на старика. — Ну, что делать будем, батя? Не дело это — что к тебе черти каждую ночь приходят. Будто у нас другой работы нет, честное слово. Давай так договоримся, Прохор Сергеевич: отпустим мы тебя сегодня, так и быть, но завтра, проснувшись, ты трезвеешь, собираешь все свои заначки и идешь кодироваться, потому что, если еще раз нам придется свидеться, я обещаю, что тогда точно уже заберу тебя в ад. Ты понял меня? — сторож судорожно кивает, все еще ища взглядом пути для отступления. — Ну вот и хорошо, — кивает Агриэль. — Вот и договорились. Ползи в сторожку, я тебя отпускаю. И к водке больше не притрагивайся, иначе это будет последнее, что ты сделаешь в своей жизни. А теперь — вон! — рявкает, сверкнув глазами, и дедка как ветром сдувает — с такой прытью он уносится восвояси. — Ну вот, одна проблема решена, — сообщает Вел с улыбкой, стряхивая с ладоней невидимую пыль. — Теперь бы еще одну решить, — подхватывает лопату и направляется ко мне, в могилу. — Ладно уж, помогу тебе, — уже примеривается копнуть, но откуда-то из тьмы слышится отчего-то кажущийся знакомым мне голос: — Ну и что это вы тут забыли? — от слов холодом так и веет, а интонация — концентрированная язвительность в чистом виде. — Да вот, хотели убедиться, что покойничек, нами оставленный, все еще в могиле, — Агриэль поворачивается на звук, улыбаясь так… Я никогда не видел у него такой улыбки. Искренней, что ли. И глаза его выглядят совершенно не так, как обычно. Взгляд теплеет. — Зачем же было самим трудиться, — вроде бы удивляется парень во тьме, — яму рыть?.. — Вел выбирается из могилы, кивает мне, и молча протягивает руку. — Могли бы просто у меня спросить, — продолжает он негромко, а я хватаюсь за протянутую руку и, подтянувшись, выбираюсь наверх. Почему-то делается так холодно, что совершенно не хочется отпускать теплую ладонь Вела. — Сэм, слушай, я… — Агриэль говорит так, будто оправдываться собирается, и это дико на самом деле, а я ладонь его так и не выпускаю, только сильнее сжимаю пальцы. — Ты что за цирк тут, блядь, развел?! — и этот Сэм срывается на ор; голос глухим эхом разлетается над спящим погостом. — Какого хера ты лезешь?! Это моя юрисдикция! У меня только что в списке имя местного сторожа трижды выскочило! Ты охуел к ебеням?! Я — Смерть! Со мной не шутят!!! — Самаэль, пожалуйста, не ори на меня, — морщится Вел, машинально, надо полагать, выводя большим пальцем линию на моем запястье, повторяя путь шрама. — Я этого не люблю, ты же знаешь. И только теперь меня накрывает запоздалым осознанием: бля… Смерть! Неужели все? Неужели у меня нет этих несчастных тридцати восьми дней? Вел не шутил, и это все, и пиздец?.. Я действительно умру, и буду зарыт в этой яме? Ну, не все так плохо. По крайней мере, не надо ждать и пытаться разобраться во всей творящейся вокруг хуйне. Я прожил достаточно долго. Полжизни, если брать в среднем. До тридцати доживать и не планировал. Лучше так. Лучше сейчас. — А я не люблю, когда у меня из списка пропадают люди, — ехидно хмыкает тот из тьмы. — Тем более — когда они пропадают не в первый раз. Он должен был умереть еще вчера, — печатает слова, и воздух, кажется, становится холоднее от них. — Ночью. На трассе. Почему он еще жив, Велиал? Ты мне поведать не хочешь? — А почему ты решил, что я имею к этому какое-то отношение? — вроде бы удивляется Вел, смыкая кольцо теплых пальцев вокруг моего запястья. — Это все Судьба. У нее спроси, Сэм. — Хочешь сказать, она сама додумалась, да? — хмыкает этот Сэм. — Не ври перед лицом Смерти! Ты и в прошлый раз его вытащил! И в этот! Но в следующий — тебе не удастся! Он умрет! — Это мы еще посмотрим, Сэм, — с глухим смешком отзывается Вел. — Ты совсем охренел! Решил со Смертью спорить?! — верещит тот. — Хорош орать, Смерть, — подает голос Фил, — всех покойников в округе перебудишь и проституток на трассе за переездом распугаешь. И вообще, ночь на дворе, люди спят. Не ори. — Это пиздец, — вздыхает Сэм в темноте. — Без меня никак! — радостно провозглашает Эш, выскакивая из могилы. — Как?! — вроде бы удивляется Смерть. — И ты здесь? — Ну… — Пиздец только пожимает плечами и улыбается неловко. — Значит, вы все заодно, — тяжко вздохнув, резюмирует Сэм. — Ну что, надо хоть в глаза его взглянуть, что ли. Темной тенью спрыгивает с памятника, хрустит ветками, и медленно, очень медленно выходит в пятно лунного света у соседней могилы. На миг мне перехватывает дыхание. На нем черная монашеская ряса и черный плащ с темно-серым подбоем. Сам он бледный, как покойник, худющий, и только желтые глаза горят во мраке. Длинные, чуть вьющиеся черные локоны, спадая на плечи, струятся до поясницы. Но это, совершенно точно, парень. Никакая не старуха. — Вот мы и свиделись, — кивает он, глядя на меня. — Привет, Деша. Я Самаэль. — А где коса? — зачем-то ляпаю я. — Зачем? — скептически изгибает смолянисто-черную бровь он. — Ну, ты же Смерть, — мне бы сейчас заткнуться, но куда там… — Вот я и спрашиваю: почему без косы? — Почему без шапки? — прыскает со смеху Фил, и тут же получает подзатыльник от Эша. — У меня жнецы есть, — пожимает плечами Самаэль. — Я сам души не собираю. Ты — особый случай. Ты от меня уже дважды ушел, Колобок блядский. Так вот, Деша, на третий раз не уйдешь. Теперь я буду рядом, и сам лично заберу твою душу, когда время придет. — Долго тебе придется быть рядом, — хмыкает Вел. — Заморишься. Он проживет еще не одно десятилетие, и умрет себе спокойно, в старости, как и положено. — Он умрет через тридцать восемь дней, — парирует Сэм. — А вот это мы еще посмотрим, — мерзко улыбается Агриэль. — Да нечего тут смотреть, — Сэм отражает его улыбку и в два широких шага оказывается непозволительно близко ко мне. — Он уже мой, — подается вперед, сгребает в горсть волосы у меня на затылке, оттягивает, вынуждая запрокинуть голову, и целует. Я даже сообразить не успеваю, как это получается, а холодом уже обдает. Могильным. Окутывает, словно саваном. И не пошевелиться больше, не высвободиться, не оттолкнуть Самаэля. Фил что-то верещит, Вел злобно матерится, но слов уже не разобрать. Земля уходит из-под ног, и я проваливаюсь в темноту.