Из ада с любовью

Старый парк пропах черемухой и сиренью. Дождь только недавно закончился, и вечерний воздух кажется невероятно густым сейчас от насыщенного аромата цветов да грозовой свежести. Небо над липами на западе окрашено в приятный рыжевато-золотой цвет, и, похоже, совсем нескоро потемнеет. Звуки вечернего города смешиваются, но не образовывают раздражающей какофонии. Где-то грохочет трамвай, бренчит гитара, тренькает велосипедный звонок, смеются дети и болтают пацаны. Кажется, среди их молодых, почти детских еще, ломающихся голосов я узнаю смех Витьки и бубнеж Кости. Витя погиб в Чечне шесть лет назад. Костя разбился зимой две тысячи пятого. Где-то на краю сознания… Хотя нет. На краю подсознания мелькает мысль, что все это неправильно, их нет, но мысль эта такая незначительная сейчас, что даже не привлекает особого внимания. Я сижу на скамейке в весеннем парке, выводя носком кроссовки какие-то узоры на песке. Тертые джинсы, длинные рукава клетчатой рубашки закатаны до локтей… Почему-то так легко и приятно. Так, как не было уже давно. Даже не знаю, как классифицировать это состояние. Думаю, беззаботность. Да, именно так — беззаботность. Не нужно никуда торопиться, беспокоиться. Сиди себе средь аллеи, окутанной майскими сумерками, смотри, как стрижи хохлятся на проводах, кури «Родопи» и мысленно подпевай Цою. На душе абсолютный покой. Такое прекрасное, давно забытое ощущение. Небо на востоке постепенно темнеет, весенним туманом заволакивает аллеи. Город затихает, готовясь к наступлению ночи. Мне не надо торопиться домой. Там все равно никто не ждет. Мама, скорее всего, на даче. Отчим бухой, как всегда. И в школу, судя по ощущениям, завтра не надо. Можно было бы пойти к Михею, но там меня, скорее всего, тоже никто теперь не ждет. Здорово было бы с ним встретиться, но, насколько помню, нам видеться нельзя. Не помню, почему, знаю только, что нельзя. Темнеет и в парке холодает. Вдоль аллей зажигаются тусклые фонари, и тетка-продавщица закрывает пивной киоск. Я сижу и не знаю, куда идти, а туман все сгущается, заволакивая парк. Наверное, останусь здесь на ночь, а там — как получится. Уже собираюсь прикрыть глаза, откинувшись на спинку скамейки, но в тумане на краю аллеи замечаю фигуру, кажущуюся мне смутно знакомой. Все бы хорошо, но никак не получается вспомнить, чьи же это шаги. Первыми удается разглядеть два ярких уголька глаз. За ними — темный костюм и до половины расстегнутую рубашку. Опускаю голову и, прикрыв глаза, чувствую, как губы сами собой растягиваются в улыбке. — Деша, ну наконец-то я нашел тебя! — как же мне знаком этот голос. — Ты еще долго собираешься здесь сидеть? — обладатель голоса тормозит, хлопает меня по плечу и старается выровнять сбившееся дыхание. — Нам надо уходить. — Но я не хочу уходить, — слабо улыбаюсь, открывая глаза. Вел смотрит на меня сверху вниз, утирая тыльной стороной ладони испарину со лба. — Неужели тебе здесь не страшно? — он присаживается на корточки передо мной, специально так, чтобы наши глаза оказались почти на одном уровне. — Нет, — качаю головой, инстинктивно тянусь и снимаю белый лепесток черемухи с темных прядей его волос. — Здесь спокойно и все знакомо. Я уже бывал здесь раньше. Ты же тоже бывал, да? — Денис, пожалуйста, послушай меня, — вздыхает Агриэль, поймав мою руку в ладони, — нам надо идти. — Но мне не хочется, — говорю, и ни словом не лгу — мне действительно не хочется, не хочется ничего. — Вел, я так устал за эти двадцать восемь лет, — почему-то, глядя в эти красные светящиеся глаза, впервые, за последние годы, хочется говорить правду, признаваясь, в первую очередь, самому себе. — Устал. А здесь хорошо, спокойно и тихо. Здесь можно остаться навсегда. — Но ты будешь совсем один, — Вел говорит таким тоном, будто тупорылому и упертому подростку пытается разъяснить прописные истины. — Это ничего, — отвечаю спокойно, даже с улыбкой, запоздало понимая, что поведение демона меня нисколько не раздражает теперь. — Я всю жизнь один. Мне не привыкать. — Деша, вечность — это гораздо дольше, чем человеческая жизнь, — качает головой он. — Вечность в компании самого себя — слишком тяжелая ноша. — Ничего страшного, — улыбаясь, отвечаю на грани слышимости, а где-то на задворках сознания успевает мелькнуть мысль, что этот демон, глядящий на меня снизу вверх, совсем не кажется страшным. — Так даже лучше, — один взгляд на Вела почему-то иррационально успокаивает, и, наверное, именно осознание этого пугает. — Мне лучше быть одному. Я хочу здесь остаться. — Вот только я не хочу оставлять тебя здесь одного, позволяя Самаэлю забавляться, как ему вздумается, — он не кричит, не грубит — говорит спокойно и очень тихо, но раздражение чувствуется. — Ты нужен мне живым, Деш, — выдохнув, произносит ровнее, ощутимо сжимая мои ладони и заглядывая в глаза. — Я не из той категории, к которой ты меня уже подсознательно отнес. Все люди разные, и не только люди. Даже демоны понимают, что есть поступки, за которые не судят, чувства, над которыми не шутят, — выдыхает и умолкает ненадолго, прикрыв глаза. — Я хочу видеть тебя живым. Пойдем со мной. Давай вернемся. — Но мне так не хочется… — морщусь, силясь подобрать слово, да вот ни черта не получается. — Так… — выдыхаю, мысленно опуская руки. — Я не хочу так больше. Если вернусь, все будет по-прежнему. — Не будет, — Агриэль говорит так уверенно, таким тоном, что не поверить очень сложно, но мне каким-то чудом удается. — Если я пообещаю, что все будет иначе, ты пойдешь со мной? — Я не верю тебе, Вел, — говорю чистую правду. Просто не вижу смысла сейчас врать тому, кто читает меня, как открытую книгу. — Деша, послушай, ты полжизни прешь в одиночку ношу, которую обычно человек несет с кем-то, — Вел говорит так спокойно и ровно, что его терпению остается лишь позавидовать, я бы, оказавшись на его месте, уже грохнул такого несговорчивого смертного. — Конечно, ты устал, измучился, и быть иначе не могло. Сколько весит вся твоя броня, нажитая с годами? Тонны. Человеку сложно одному. Ему необходимо хоть кому-то доверять, хоть во что-то верить и хоть на кого-то полагаться. — Да разве ж я могу?.. — качаю головой и отвожу взгляд. Почему-то не могу сейчас смотреть ему в глаза. — Можешь, — безапелляционно заявляет Вел, тут же меняясь в лице, и, кажется, у него даже взгляд теплеет. — А я тогда на что? — Ну… — честно — не знаю, что ему ответить. Не знаю в принципе, что можно ответить на такое. — Давай вернемся, — он терпеливо и спокойно уговаривает меня, как маленького ребенка, хотя сейчас я, если судить объективно, и есть ребенок, пусть не такой уж маленький, но ребенок. — Все будет иначе. Может, не сразу, но будет. Я обещаю тебе, — в нем умер охуительный воспитатель младших классов. — Ты слишком долго строил стены. Теперь понадобится какое-то время, чтобы научиться жить без них, но мы научимся. Я тебя научу, — выпрямляется, одергивая пиджак, и протягивает мне руку. — Пойдем со мной. Пойдем домой, Деш. Ты нужен мне живым. Пару секунд смотрю на его ладонь, прикусив губу чуть ли не до крови. Знакомые голоса пацанов, еле различимые всего мгновение назад, теперь и вовсе неслышны. Ну что, рискнуть? Попробовать еще раз? Поверить?.. Только раз. Один. Последний. Ничего страшного, если все его слова — вранье. Демоны врут. Люди врут. Врут все. И не стоит ожидать, что Вел окажется другим. Я просто попробую. В последний раз. Потом сюда можно будет вернуться, если он соврал. Но если нет… Пускай это окажется приятным сюрпризом. Касаюсь его ладони, собираясь уже встать со скамейки, но меня рывком ставят на ноги и, прежде чем успеваю возмутиться, земля разверзается у нас под ногами, затягивая в какой-то темный водоворот. Не вдохнуть нормально, не сориентироваться. Из жара кидает в холод и обратно. Темнота вокруг делается тягучей, густой, как смола — из нее не выбраться, в ней можно утонуть. И Вела нет поблизости. Он зовет меня, пытается докричаться, но я не могу понять, откуда доносится голос. И, чем больше барахтаюсь в этой черной жиже, тем сильнее затягивает меня — как трясина. Последняя мысль с последним глотком кислорода, перед тем, как тьма накрывает меня с головой и картинки с инфернальной скоростью начинают мелькать перед глазами: «Я все-таки еще хочу жить». В реальность вышвыривает. Выкидывает, как взрывной волной. Я подскакиваю на кровати, стараясь надышаться, а сердце в горле колотится. Происходящее доходит постепенно, наверное, по мере снижения уровня адреналина в крови. За окном щебечут проснувшиеся птицы. Яркие лучи утреннего солнца пробиваются сквозь занавески. Весенний ветер, развевая тюль, приносит с улицы аромат отцветающей черемухи и сдобной выпечки. В моей спальне все привычно и знакомо, даже Агриэль с мокрым полотенцем — это уже знакомо. Что, правда, демон с миской. Таз пал в неравном бою… — Вел?.. — близоруко щурюсь и, выдохнув, плюхаюсь обратно на подушку. — Никогда так больше не пугай меня, — он убирает прядки взъерошенной челки с моего лба и отирает кожу мокрой махрой, пропахшей розмарином с лавандой. — Я думал уже, ты не вернешься. — Я вспомнил, — хрипло сообщаю, облизывая пересохшие потрескавшиеся губы. — Вспомнил то, что так отчаянно старался забыть, — Агриэль за плечо поднимает меня, вынуждая сесть на постели, и сует в руки граненый стакан, покрытый конденсатом. — Мне даже удалось тогда забыть, — провожу по запотевшему стеклу кончиками пальцев, смотрю в прозрачную жидкость и качаю головой. — Во всяком случае, хотелось верить, что удалось. А вот теперь я вспомнил. Вспомнил ту залитую солнечным светом палату, вспомнил, как тяжело было глаза открыть, как ныли руки. И доктора того я тоже вспомнил. Он сидел возле моей кровати, когда я сподобился наконец-то открыть глаза, — смотрю в стакан, а вижу лишь то, о чем говорю, и, наверное, улыбаюсь, аки кретин. — Прекрасный, как ангел. Я еще никогда не видел никого столь же красивого. В нем было что-то такое непонятное… От него исходили волны уверенности. Ты помнишь, что он спросил у меня в то утро? — мотнув головой, перевожу взгляд на Вела и, хмыкнув, залпом выпиваю содержимое, не морщась. Как чувствовал. Лучше бы он мне воды дал. Хотя, если это спирт, то он совершенно не пахнет — лишь обжигает. — Зачем ты сделал это, сынок? — Велиал улыбается так тепло, знакомо… Я только киваю, грохнув на тумбочку перевернутый пустой стакан, и плюхаюсь обратно на подушку. — Да, — в голосе нет эмоций — ни раздражения, ни удивления; теплые волны спокойствия медленно разливаются по телу. — А я ответил, что это подарок одному хорошему человеку. Человеку, которого я очень сильно люблю. Неудавшийся подарок. Мне ведь все равно незачем жить. Я помню, что он сказал мне на это. Его слова врезались в память навсегда. Он сказал, что жизнь — слишком дорогой подарок, который достается лишь однажды, и передаривать его нельзя, никто не оценит такого широкого жеста и люди этого недостойны. Жить всегда есть зачем. Жить надо ради себя, ради себя же стоит и бороться. Ни один из людей не заслуживает такого роскошного подарка, как чужая жизнь. Незачем умирать, потому что там, по ту сторону, ничего нет, — перевожу на него взгляд, но выражение лица Велиала просто нечитаемое — ничего не понять. — Это же был ты, да? — он не отвечает, только смотрит на меня из-под полуопущенных ресниц светящимися глазами. — Тогда, в палате, а после — на лавочке, возле больницы. Ведь тебя я видел тогда, очутившись там, между жизнью и смертью? Давно, в том парке. «Ты не нужен мне мучеником. Ты нужен мне грешником. Возвращайся и живи». И в этот раз… Это ты отправил меня обратно? — Да, — хмыкает, невесело усмехаясь, — эко странно все получается: ангелы, которые доводят своих подопечных до попытки суицида, и демоны, которые уговаривают заблудшую душу вернуться в мир живых… — Я не понимаю, о чем ты, — хмурюсь, воззрившись на него. — Тот, из-за кого ты сделал то, что сделал, человеком не был, — у него в точности такая же интонация, как около скамейки в парке. — Это был ангел. Твой ангел-хранитель. Или чего, ты думаешь, вы с детства были не разлей вода? — Да он был обычным мальчишкой! — получается на пару тонов выше, чем следовало бы, но понимаю я это слишком поздно. — Моим ровесником. — Твоим лучшим другом и первой любовью, — скорчив непонятную гримасу, поправляет Агриэль. — Не был он ангелом, — чеканю я. Дело даже не в том, что слова Велиала — бред сивой кобылы в ясную ночь. Дело в том, что не получается представить Миху ангелом. Вообще не получается. Никак. Это такая ересь, что и помыслить сложно. — Наивный ты, Деша, — улыбается уголками губ демон, но глаза его при этом остаются холодными. — Думаешь, ангелы повсюду с крыльями да нимбами бегать должны? Много ты знаешь о них, человек?.. — качает головой и шумно выдыхает. — Хотя, если так посудить… Уж чего они не должны делать — так это судить за любовь. Потому что за нее не судят. Даже у нас. И уж не так им поступать, как поступил твой хранитель. Искал повода от подопечного избавиться… Ну, правильно: помрет — меньше мороки будет, а не помрет — попытка суицида, гордыня — в любом случае лишат ангела-хранителя. — Гордыня? — хмурюсь, почесывая в затылке. Весь этот разговор все больше смахивает то ли на горячечный бред, то ли на глупую несмешную шутку демонов, коих в моей жизни нарисовалось слишком много за последние дни. — А ты как думал? — судя по выражению лица Велиала, ему колоссальных усилий стоит не язвить сейчас, но он выдыхает, прикрывает глаза ненадолго, скрежещет зубами и вроде успокаивается. — Вы, люди, в этот мир приходите не по своей воле, а по воле свыше. Значит, не вам и решать, когда уходить. Каждый из вас управляет своей судьбой, но всему есть предел. И этому самоуправству — тоже. Ты Рубикон пересек, когда возомнил, что сам может решать, сколько тебе жить и когда умирать. Просто торжество гордыни, казалось бы. Вот только не совсем в ней дело. Дело-то было в другом. И я разобрался в причинах, присмотрелся к тебе. Ты на грешника похож не был тогда. Мне просто необходимо было отправить тебя обратно, чтобы ты пожил и погрешил как следует. — Значит, дело только в этом? — хмыкаю, садясь на постели и откидывая простыню. — И как, я достаточно нагрешил? — голова кружится, спальня плывет перед глазами, но, если могу ехидничать — жить буду. — Не разочаровал тебя? — Ты можешь лучше, — пожимает плечами Вел, отвечая так холодно, что спина, кажется, инеем покрывается. — Деш, не злись, — склоняет голову набок и смягчает тон — так резко, совершенно без перехода. — Мне было просто любопытно. — Хороший аргумент, — очень понимающе киваю, скрещивая руки на груди. — После того, как ты согласился вернуться в прошлый раз, мне стало интересно, кому принадлежит эта душа, — Агриэль говорит так, словно оправдаться пытается, и это настолько странно, что в голове не укладывается. — Как выглядит ее тело. Но я упустил тебя. А после, в больнице уже, нашел тебя только по свечению. Такому знакомому. Ты лежал там, в палате. Глупый ребенок, совсем мальчишка еще, с покромсанными руками в белых бинтах и здоровенной дыркой в грудной клетке, которую не смог бы разглядеть ни один доктор. Не смог бы залечить никто. И я решил попытаться. В бытность ангелом, я ведь лечил людей. У меня получалось. Но с тобой не вышло. Тот взгляд, когда ты только открыл глаза… — мотает головой, шумно выдохнув. — Пустой, совершенно отсутствующий, потерянный взгляд. Дети не должны так смотреть. Я должен был что-то сказать. Сделать хоть что-то. Но это не особо помогло. Твои глаза оставались пустыми. Потом уже, когда ты начал очухиваться, а я успел привязаться, твой взгляд изменился. Мне стало ясно, что просто так оставить тебя не получится. Уже не смогу. А еще стало интересно, что же эта тварь крылатая сделала. Что наговорила она тебе. Что заставило тебя так искромсать собственные руки. Но я так и не узнал. Ты расскажешь мне, что он сказал? — Неважно, что он сказал, — отмахиваюсь и, вдохнув поглубже, касаюсь пола босыми ступнями, чувствуя, как по телу разливается слабость. — Я был молодым и дурным. Ебанутым максималистом, ничего не понимающим в жизни, — выпрямляюсь в полный рост, но слишком поздно понимаю, насколько сильно штормит, Вел же соображает быстрее, успевая подскочить и, ухватив меня за плечо, удержать от увлекательного свидания с полом. — Просто воспринял его слова как инструкцию к действию, — продолжаю, даже испугаться не успев. — Теперь я понимаю, что никто не вправе рассказывать, как мне жить, кого любить и во что верить. Тогда, вопреки привычному духу протеста, которого стоило ожидать, у меня взыграла апатия, какое-то идиотское смирение и единственное желание — хотя бы раз в жизни, хотя бы в последний, но поступить правильно. Он не виноват. Это все моя вина и глупость, — только теперь осознаю, что намертво вцепился в ткань пиджака Велиала, до белеющих костяшек, и разжать пальцы так сразу не смогу. — Он виноват, потому что повел себя некорректно по отношению к подопечному, проявил вопиющий непрофессионализм и некомпетентность, — Вел говорит спокойно, но непривычно холодно, медленно и ненавязчиво высвобождаясь из моих рук. — Он должен был поплатиться сполна, но до сих пор носит крылья. Ничего, — на выдохе произносит, кивнув и машинально разгладив темную ткань на рукаве. — Это уже ненадолго. Если он все никак не предстанет перед судом божьим, мне ничего не остается, кроме как лично организовать ему встречу с судьей, — пожимает плечами и, поправив отвороты, аккуратно надавив на плечи, возвращает меня на прежнее место. — А ты не думай об этом и никуда не порывайся. Тебе надо отдохнуть и собраться с силами. Ты… — Чуть не помер, — заканчиваю фразу за него, еле заметно улыбаясь. — Я знаю. Не хрупкая барышня — со мной носиться не надо. И лежать здесь трупом не стану. Знаешь, я понял кое-что, Вел. Мне совершенно не хочется умирать, — выдыхаю и прикусываю нижнюю губу, стараясь как-нибудь подобрать слова, но ничего путного не получается. — А время идет, и вроде ясно, что надо что-то делать, с чего-то начинать, но я не знаю, с чего начать. Ты поможешь мне, Агриэль? — Надо же, — хмыкает он, — а ты ведь можешь даже разговаривать нормально, конечно, если захочешь. И для того, чтоб этот деятельный дух в тебе проснулся, нужно было со Смертью поцеловаться? Так че раньше не сказал? Я б Сэма сразу приволок. — Завязывай издеваться, — начинаю потихоньку закипать я. — Ты будешь помогать мне, или нет? — Я сказал уже когда-то, что буду, и не имею обыкновения повторять, — очень спокойно отзывается Агриэль. — Так с чего начать? — раскидываю руки, выжидательно глядя на него. — Ну-у… — тянет демон, окидывая меня оценивающим взглядом, от которого сразу делается не по себе. — Думаю, с душа. Я даже могу пойти с тобой, допустим, на случай, если поплохеет. — Я тут о серьезных вещах говорю, — мне хочется рявкнуть на него, очень хочется, но почему-то получается больше обиженно, чем злобно. — Я тоже, — кивает Вел. — Пойти с тобой? — Спасибо, обойдусь, — качаю головой и, чувствуя, как все еще штормит, тянусь за шмотками на нижнюю полку шкафа. — А если ты в обморок упадешь? — не унимается эта наседка. — Ты услышишь, — хмыкаю я, подхватываю домашние штаны с футболкой и покидаю комнату, захлопывая за собой дверь. Не скажу, что холодный душ помогает привести в порядок мысли, но зато бодрит капитально. Выпитый стакан… Водки?.. Спирта? Неважно. Он не чувствуется совершенно, хотя умом и понимаю: будь это спирт — я бы с кровати слезть не смог. Но та непонятная жидкость совершенно не вызвала опьянения. Скорее — очухаться помогла. Часы в кухне показывают половину одиннадцатого утра, когда я, дрожащий, но бодрый, наконец-то доползаю туда. Вел курит за столом, листая невесть где взятую утреннюю газету. Рядом с ним Эш и Фил играют в карты, и меня это даже почти не напрягает уже, но худющий босой пацан, обряженный в мой серый растянутый свитер и тертые джинсовые шорты, собравший черные патлы в высокий хвост на макушке, и сейчас жгущий какую-то херню в сковородке… Нет, не то, чтобы он меня пугал, но явно кого-то напоминает, вот только кого?.. — М-м, — прикусываю губу и окидываю кухню взглядом еще раз; пацан не исчезает. — Доброе утро. А что горит? — Яичница, — похлопывая лопаткой по ладони, оборачивается от плиты Самаэль, и мне резко делается дурно, притом настолько, что нужно за что-то уцепиться, дабы не упасть. — Жрать будешь, покойничек несостоявшийся? — Сэм! — шикает на него Вел и, видимо, заметив, в каком состоянии я нахожусь, подскакивает, начиная ненавязчиво подталкивать меня к стулу. — А этот что тут забыл? — интересуюсь на автопилоте, так же и передвигаюсь, а сердце почему-то под кадыком бьется. — Он уже уходит, — спешит заверит Агриэль и надавливает на плечи, вынуждая меня плюхнуться на стул. — Вот еще! — фыркает Сэм. — Никуда я не ухожу. Я остаюсь с вами, и пробуду с вами до последнего твоего вздоха, Деша, — говорит так ласково, сладко, что меня тошнить начинает. — Не надо меня бояться, — ставит передо мной тарелку с этой… Этим, и тошнота усиливается. — Я всего лишь Смерть — не добро и не зло. Бояться надо демонов. — Бояться не надо никого, — отрезает Вел. — Это глупо и бессмысленно. — А как насчет твоей вчерашней выходки? — вопросительно изгибаю бровь я, косясь на Сэма и медленно отодвигая тарелку с недогоревшим завтраком. — Но я же вовремя остановился, — улыбается он. — Пойми: это опять Вел виноват — вот его и благодари, что тебе сегодня так хуево. — Я?! — возмущается тот, раздавливая окурок в блюдце из-под кофейной чашки. — Будто это я к нему присосался, аки упырь! — Но ты же вывел Сэма из состояния равновесия, — пожимает плечами Фил, убирая карты на край стола, — вот он и решил показать, в чьих руках, на самом деле, человеческая жизнь. Его тоже понять можно. Он бесится, потому что Денис не разбился на трассе той ночью. И тогда, по дороге в больницу, он не умер. Но должен был. А чья это работа?.. — Так, хватит, — морщится Агриэль. — Закрой рот и пей кофе. Выискался тут самый умный. — Да, господин, — лукаво ухмыляется мальчишка, притягивая к себе отодвинутую чашку, — но, если мне будет позволено сказать… — Закрой рот, — зло зыркнув на него, почти шипит Вел. — Э, не обижай Фила! — Пиздец, крайне резво подскочив, огибает стол, притягивая демоненка к себе вместе со стулом. — Он хороший! Он только хотел сказать… — А твой ангел припизднутый знает, что Фил хороший? — скептически хмыкает Вел. — Или, может, ему сообщить при встрече?.. Вот новость-то будет… — Злой ты! — шипит Эш, морща нос и еще крепче прижимая к себе Фила. — Это я еще пока не злой, — криво усмехается Агриэль. — А вот если еще раз позволишь себе впутаться, узнаешь, каким злым я могу быть. — Ты почему не ешь? — в то же время вопрошает Сэм, склоняясь ко мне и принюхиваясь к содержимому тарелки. — Не нравится? — Эм-м… — решившись все-таки, отодвигаю стул и встаю на ноги, отчего вся нечисть затыкается, переводя взгляды на меня. — Я дико извиняюсь, товарищи бесы, демоны и прочая нежить, но какого хуя это, — указываю в сторону нахмурившегося Сэма с тарелкой на ладони, — этот… Какого хуя он все еще здесь?! — Чтобы убедиться, что на сей раз ты сдохнешь, — с улыбкой отзывается он. — Может, все-таки покушаешь яишенки?.. — Спасибо, перебьюсь, — морщусь я. — Тебе не пора ли валить туда, откуда ты вчера вылез? — не разговаривают таким тоном со Смертью, ой, не разговаривают, но доходит до меня это слишком поздно. — Не пора, — пожимает плечами он, присаживаясь на край подоконника. — Мне там скучно и совершенно нечем заняться. В департаменте сидеть и бумажки сортировать?.. Так с этим они и сами справятся. Души жнецы соберут. А от меня больше пользы будет, если я проконтролирую все здесь, на месте, так сказать. Скушай яишенку, — совершенно без перехода произносит, протягивая мне тарелку. — Изыди, бес! — отшатываюсь я. — Я не бес! — вроде обижается он. — Я Смерть, придурок! Тебе положено меня уважать, вообще-то! — Во-первых, что ты сделал, чтобы я тебя уважал? — чувствую, меня начинает нести, но остановиться уже не могу. — А во-вторых, пиздуй обратно в свой департамент, на хуй, к черту на рога — куда угодно — и избавь меня от необходимости лицезреть твое бледное скорбное ебало! Тем более по утрам. Ты меня раздражаешь. — Не ори на меня, смертный! — верещит он. — И вообще, никуда я не уйду! Ишь, чего удумали! Вас одних оставишь — потом опять души в срок недосчитаешься! Не уйду я никуда! У меня отпуск! Все! Я буду здесь жить! — заявляет, грохнув тарелкой по столешнице, и забирается на подоконник. — Хорошая идея! — одобряет жизнерадостный Эш. — Это пиздец, — нервный смешок срывается у меня с губ сам собой. — Смерть в отпуске… — Нет, это именно Смерть, — поправляет Эш. — Пиздец — это я. Ты не путай. — По-моему, ему нехорошо, — тихонько шепчет в то же время Фил, склоняясь к Велу, пока я стараюсь подавить странный истеричный смех, накатывающий волнами. — А ну ша! — гаркает Агриэль, сверкнув глазами, и подскакивает из-за стола, со всей дури двинув ладонями по столешнице. — Развели тут балаган… — все смолкают мгновенно, даже я ржать прекращаю. — Ты, — указывает он на Сэма, — ты можешь остаться, но не смей пугать его. Иначе крылья повыдергаю по самые лопатки. И готовить не смей. — Но я научусь, — подает голос тот. — Я просто забыл, как это делается. Не хотел я его отравить, честно. Немного практики — и… — Отставить, — зыркнув на него, чеканит Вел. — Теперь ты, — поворачивается он к Эшу, — ты не лезь, куда твоя наглая лисья морда не влезает, иначе, попомни мои слова: быть беде. И ты, — он зыркает на Фила, и мальчишка весь сжимается, будто старается казаться еще меньше, — ты не забывай свое место, иначе я напомню. Ты знаешь, я могу. Лучше молчи, если тебя не спрашивают. А что касается тебя, Деша, — он выдыхает, вроде успокаивается и плюхается обратно на свой стул. — Ты собирался принимать какие-то меры, с чего-то начинать, потому что время идет, так не пора ли начать уже, а? — С чего? — покосившись на него, вопрошаю и, достав пачку сигарет с верхней полочки шкафчика, закуриваю. — Думаю, с Фадеева, — пожимает плечами Вел. — С того, что нужно узнать, чьи сообщения были на автоответчике Свята, с того, что следует вспомнить ту ночь. Всю. Чуть ли не поминутно. Полагаю, ты сможешь. Тогда, возможно, восстановив события в памяти, сумеешь к чему-то придти. — Так, стоп, — плюхаюсь на стул, выдыхаю дым и машинально растираю переносицу. — Давайте начнем по порядку. Как ты мог догадаться, умирать я не собираюсь. — Ты умрешь, — подает голос Сэм с подоконника. — Меньше, чем через сорок дней. — Заглохни, — рычит на него Вел, — а ты продолжай, — переводит он взгляд на меня, тут же меняясь в лице. — Так вот, если я не собираюсь помирать, то надо что-то делать с работой, ибо дома сидеть, или гоняться хрен пойми за кем не получится просто так. Надо там появляться, если для отсутствия нет веских причин. Причины-то есть, вот только не поверит никто. Надо что-то более правдоподобное, потому что работа, хоть она меня и ебет, меня же и кормит, а посему, ежели выживу, может мне еще пригодиться. Надо для начала написать одному человеку. Навряд ли дозвониться получится, а вот написать и встретиться надо. Он мне оформит более правдоподобную причину отсутствия, — произношу все скороговоркой, и только теперь выдыхаю. — Еще… — Еще Фадеев, — напоминает Вел. — Ладно, Фадеев, погоди, — отмахиваюсь я. — А кладбище, а могила разрытая, а труп Свята?.. Или нет никакого трупа?.. — Труп есть, — спешит заверить Фил. — Есть труп, есть гроб с бабулькой, два метра земли, крестик и даже веночки. Мы все сделали, как было. Не бросать же разрытой могилу… — Точно-точно, — кивает Эш. — Хорошо, — выдыхаю я. — Что касается Фадеева… — ненадолго задумываясь, прикусываю губу. — Кое-кто мог бы помочь мне выяснить, что это за персонаж, но я бы не хотел с ним встречаться. Даже разговаривать не хотел бы. — Почему? — вопросительно изгибает бровь Вел, криво ухмыляясь. — Потому, — морщусь я. — А ты не можешь сделать мне одолжение и придумать что-то? — Нет, — качает головой он. — Я и так слишком часто делаю тебе одолжения, вмешиваясь в человеческие судьбы. — Значит, придется встретиться, — выдыхаю, затягиваюсь и тушу окурок. — Лады, не страшно, хуже бывало. А вечер… Вечер я вспомню. Как только проблемы насущные порешаю.