Из ада с любовью

Луна в кровавых пятнах выглядывает из-за туч, тускло освещая раздолбанный асфальт. В ночной езде есть свои прелести. Я даже люблю ездить ночью, но не могу похвастаться уж очень хорошим зрением, а еще и свет фар… Туман со стороны реки низко стелется по земле, окутывая стволы деревьев и забиваясь в выбоины в асфальте. Торможу на перекрестке, но никого разглядеть не могу. Пусто и темно. Если фары выключить, вообще разобрать ничего не получится. Уже отстегиваю ремень, собираясь распахнуть дверь, но малый ловит меня за запястье. — Сейчас, — на грани слышимости произносит он, глядя на меня светящимися зелеными глазами. — Немного терпения. Вел действительно выходит из тумана. Словно из ниоткуда берется. Легко плюхается на заднее сидение, захлопывает дверь и говорит с улыбкой: — Езжай по главной. Так быстрее доберемся. Все равно там пусто в такой час. — Вел, — хмурюсь, поправляя зеркало так, чтобы лучше видеть лицо демона, — все хорошо? — Замечательно, — хмыкает Агриэль. — Езжай. Киваю, делая, как сказано, и хмурясь, кошусь на малого. Он, кажется, бледнеет еще сильнее, что, в сочетании с природной бледностью, выглядит и вовсе жутко. Как покойник, из гроба вставший. — Вел, — зовет он жалобно, отстегивает ремень и, извернувшись, перебирается на заднее сидение, как котенок. — Велиал, — жалобно мяукающий котенок — именно такие ассоциации он у меня вызывает сейчас, устраиваясь рядом с Велом и подставляя свои колени ему под затылок. — Агриэль… — Ребята, что происходит? — стараясь, чтобы голос не особо выдавал волнение, спрашиваю, посекундно косясь на них в зеркало. — Все нормально, — еле заметно улыбаясь, отзывается Вел, укладываясь удобнее. — Сосредоточься на дороге. Ты не смотри, что она сейчас пустая. Всякое может быть. — Агриэль?.. — до меня начинает доходить только теперь: черная тушь у него на скуле становится все ярче, абстракция проступает все отчетливее, и этот запах… Вжимаю педаль со всей дури, визжат тормоза и машину заносит на пустой трассе. Вел шипит сквозь зубы, малый ойкает, а я думать могу только о том, откуда этот запах. Странный, почти неуловимый металлический запах, который, в то же время, достаточно тяжелый, если принюхаться. Очень знакомый. До тошноты. Выскакиваю, не совсем понимая, что делаю, просто не успевая понять, огибаю автомобиль и распахиваю пассажирскую дверь, а на меня устремляются неестественно удивленные взгляды двух пар ярких, светящихся, совершенно нечеловеческих глаз. — Съебись, — никогда еще мой голос не звучал настолько холодно; пацан весь как-то разом никнет и молча скоропостижно выскакивает на обочину, а я присаживаюсь на край сидения возле выпрямившегося Вела и, не отдавая себе отчета в собственных действиях, одним рывком распахиваю его пиджак. — Что за херня? — выдыхаю хрипло, краем слуха улавливая звон падающих пуговиц. — Это неправда, — провожу рукой по темной мокрой ткани на груди Агриэля и с неверием смотрю на обагрившуюся ладонь. — Ты же бессмертный. — Бессмертный, — усмехается он невесело. — Но я и не собираюсь умирать, по-моему. — А это? — в голосе нет эмоций, но внутри все кипит. — Человеческое тело — это всего лишь хрупкая оболочка, — мне кажется, ему больно — голос выдает. — К сожалению, иногда очень хрупкая. Все восстановится, — Вел тянет руку, чтобы взъерошить мне волосы, но я рефлекторно ухожу от прикосновения. — Не думай об этом. Просто езжай дальше. — Да ну к черту! — сдерживать клокочущие внутри эмоции больше нет никаких сил. — Дай посмотрю, — пропитавшаяся кровью ткань под пальцами, с треском разрываясь, легко расходится. — Бля… — три темнеющих пятна, и кровь хлещет. Он бы уже не дышал, если бы был человеком. — Все нормально, — спешит заверить Агриэль. — Я бессмертный, помнишь? — и мне просто хочется рожу ему разбить, чтобы хоть так стереть эту дурацкую, чуть виноватую улыбку. — Ты придурок! — в сердцах ору я, лихорадочно начиная искать взглядом полотенце по салону. — Какого хрена ты вообще полез под пули?! Кто тебя просил?! — Меня просить не надо, — спокойно отзывается он. — А полез я, потому что ты, окажись на моем месте, был бы уже мертв. Так что лучше? Ты или я? Я, по крайней мере, не умру. — Тебе надо в больницу, — глухо произношу и, обнаружив полотенце, все-таки тянусь к нему. — Не надо, — чеканит Вел. — Мне там ничем не помогут, так еще и лишние проблемы нам создадут. — Надо остановить кровь, — говорю будто не я даже, будто все ушло на второй план, уступив место хладнокровию. — И пули вытащить надо. Я этого сделать не смогу. Забыл все, чему меня учили. Это было слишком давно. Надо в больницу. — Не надо, — упрямится Агриэль, накрывая мои руки своими перепачканными в крови ладонями, которые на белом фоне вафельной ткани выглядят еще более жутко. — Я сам все сделаю. Ты просто делай то, что от тебя зависит. Ты до этого решил, как поступить. Вот и поступай так. Так правильно будет. Ну же. — Да, — выдыхаю и машинально облизываю вмиг пересохшие губы. — Да, хорошо. Я сделаю, как ты хочешь, — высвобождаю руки и, сам не зная, как это получается, заставляю Вела прижать ткань полотенца в нужных местах. — Зажми и держи. Это должно немного помочь. Промыть бы надо и повязки наложить, а еще… — После, — он говорит очень тихо, спокойно, и смотрит на меня таким взглядом… Невозможно не прислушаться, когда так смотрят. — Все после, Деш. А сейчас иди, садись за руль и езжай. Как робот, киваю и делаю все на автопилоте. Подсыхающая кровь на ладонях стягивает кожу. Малый копошится на заднем сидении. Я захлопываю дверь и поворачиваю ключ зажигания. Перед глазами сплошной туман. Не вижу ни дороги, ни мелькающих фонарей, ни семафорных огней у переезда. Тяжелым металлическим запахом крови насквозь пропитывается салон, а я могу думать только о том, сколько же ее уже вытекло. Вел на заднем сидении сворачивается подобием комка, насколько пространство позволяет, утыкается носом Филу в живот и глухо скрежещет зубами, хотя вроде не должен чувствовать боль. Он же демон. А демонам не бывает больно. Изо всех сил стараясь сосредоточиться на этом умозаключении, выжимаю из машины все, на что она способна. Благо, трасса действительно пустая. Когда паркуюсь во дворе под кленом, кажется, запах крови уже въелся в обшивку и металл, заполнив собой все пространство салона. Выскакиваю наружу и, распахнув пассажирскую дверь, присаживаюсь на корточки, подтянув брюки на коленях. — Все плохо, Деш, — качает головой Фил, машинально перебирая темные волосы своего хозяина, и выглядит сейчас почти ребенком. — Все очень плохо. У Вела еле заметны рога, зато узор татуировки проступил на коже уже совсем отчетливо. Ногти отрасли, загрубели и потемнели, обратившись когтями. Только крыльев еще не видно, что несказанно радует. До меня, пока смотрю на него, начинает доходить, что Агриэль, надо полагать, тратит хуеву тучу энергии на восстановление поврежденной человеческой оболочки. Может, потому не хватает сил ни на то, чтобы полностью демоном обернуться, ни на то, чтобы оставаться человеком. — Посиди с ним, — выдыхаю и выпрямляюсь, потрепав Фила по волосам. — Я быстро. Скачу на этаж через две ступеньки, попутно набирая номер Тверского. Конечно, самое время, три часа ночи. Он будет безмерно рад моему звонку. Вожусь с ключами у двери какое-то время, слушая раздражающие гудки, и глухо матерюсь сквозь зубы. Игорь снимает трубку как раз когда удается распахнуть дверь. — Какого лешего, блядь, Денис?! — хрипло и сонно вопрошает он, уверен, растирая лицо ладонью. — Я тоже рад тебя слышать, — язвлю по привычке, совершенно не от большого желания. — Мне твоя помощь нужна. Жизненно необходима. Ты как? На хуй пошлешь? — К сердцу, бля, прижму, — ворчит Тверский. — Во что ты опять вляпался, Скворцов? — В скверную историю, — честно признаюсь, включая свет в коридоре и принимаясь искать дорожную сумку в шкафу. — Это я уже понял, — хмыкает Игорь, щелкая зажигалкой. — Конкретнее. — В очень скверную историю, — отзываюсь, откопав-таки искомое, и направляюсь в комнату. — Не по телефону. Нужно перекантоваться где-то. — Ну, приезжай ко мне, — лениво тянет он, шурша простыней. — Малая ночует у подруги. Так и быть, я найду для тебя место. — Не могу, — рою в шкафу, кидая в сумку только самое необходимое. — Я не один, да и малая твоя опять все поймет неправильно. Мне нужно знать, где ключи от домика у озера. — Где всегда, — судя по интонации, Тверский совершенно не против. — Все так херово? — Пиздец, — выдыхаю, подхватываю сумку и направляюсь в ванную, выключив свет. — Ты приедешь ко мне, допустим, послезавтра. Все расскажу. И покажу тоже. — Идет, — Игоря явно напрягает вся эта ситуация, но, как я и предполагал, у него опять духу не хватило мне отказать. — Тогда до связи, — говорю, сбрасываю вызов и, убрав мобильник в карман, вытаскиваю молоток из ящика для инструментов. Отсчитываю пять плиток снизу, семь от угла, и, саданув хорошенько, разбиваю кафель. Ладонью смахиваю крошку, запускаю руку во тьму и вытаскиваю на свет сначала небольшую папку с документами, за ней «беретту», пару обойм, несколько карточек и немного налички. Бросаю все это поверх рубашек, застегиваю сумку, перекидываю лямку через плечо и, выключив свет, покидаю ванную. Забираю ноут из комнаты, выдыхаю и, переступив порог, запираю дверь квартиры. Все. Можно ехать. Спускаясь по ступенькам, смотрю на экран телефона. На все у меня ушло двенадцать минут. Бью собственные рекорды. Даже быстрее, чем после службы. Закидываю сумку в багажник, выдыхаю, в последний раз бросаю взгляд на темные окна квартиры и, распахнув дверь, устраиваюсь на водительском сидении. Запах крови сразу же режет обоняние, но это ничего. Это пока еще терпимо. Взглянув на ребят через зеркало, выворачиваю со двора, направляясь к объездной. До дачи Тверского примерно полтора часа, если не спеша. Я доеду за сорок минут. Главное — чтобы гайцы нигде не стопорнули. Но они что, нелюди — в три часа ночи пастись?.. Это ж надо быть совсем оголтелыми. Ночная трасса практически пуста, ветер за окнами тихо шуршит молодой листвой березок да осинок, мы пересекаем черту города в полном молчании. Вел только тихо скрежещет зубами на заднем сидении, а Фил тяжко вздыхает, перебирая его волосы. Дачный поселок тих и безлюден в такой час. Где-то вдалеке лают собаки, и ухает филин, ветер таскает по грунтовке лепестки черемухи и пух, кружащийся в свете фар. Сворачиваю влево, бросаю взгляд на часы и начинаю считать повороты на дорожки. Коттедж Игоря расположен не в самом поселке, а практически в лесу. Тут главное не пропустить нужный съезд, а то потом по лесным дорожкам с полчаса петлять придется. У сторожки поворачиваю, переключаю свет и въезжаю в лес. Запах хвои и сырости сразу становится отчетливее, а ветки кустарников раздражающе скрежещут по крыльям. На развилке сворачиваю направо и торможу возле тяжелых кованых ворот, обвитых диким виноградом. Калитка, знакомо скрипнув, пропускает меня в сад. Расстояние до дома преодолеваю с такой скоростью, что сам себе удивляюсь, извлекаю из-под горшка с чахлыми ирисами связку ключей и, открыв дверь дома, возвращаюсь к воротам, на ощупь ища нужный ключ. Не знаю, сколько времени трачу на то, чтобы загнать машину во двор, наверное, минуты, но все равно, кажется, слишком много. Распахиваю заднюю дверь и встречаюсь взглядом с Филом. — Рубильник в прихожей возле зеркала. И воду вскипяти, — тон получается откровенно приказным, но меня сейчас это мало волнует. Пацан только кивает, аккуратно выбирается, осторожно устроив Агриэля на сидении и, шустро юркнув мимо меня, скрывается в доме. Тяжело выдыхаю, присаживаясь на корточки возле двери, ловлю лицо Вела в ладони и, насколько позволяет положение, заглядываю в глаза. — Ты встать сможешь? — Издеваешься, да? — усмехается он, морщится и садится, а я, борясь с нервной дрожью, протягиваю ему руку. Обивка хлюпает от крови, потому даже представлять страшно, сколько натечь успело. — Пойдем, — перехватываю Вела за запястье, помогая выбраться из салона, и каким-то краем сознания отмечаю перемены, произошедшие с демоном за это время. Узор татуировки проступил уже полностью, и теперь отчетливо виден на непривычно бледной, почти мраморной коже. Небольшие рожки почти незаметны, если не присматриваться, но волосы они все-таки топорщат. Глаза светятся тусклым багрянцем, как дотлевающие угли, и пламя жизни в них угасает с каждой секундой. Выдыхаю, закидываю руку Велиала себе на плечо, обхватываю поперек поясницы, и так мы добираемся кое-как до крыльца. Вел тяжелый, еле на ногах держится, дышит через раз. И мне делается страшно от этого. Впервые в жизни так страшно. Когда руки исполосовал, не было так страшно. Когда с моста летел во тьму — не было. Когда труп Святика на спине пер через кладбище — не было. А сейчас страшно. И умом-то я понимаю, что Агриэль не умрет. Не может умереть. Он ведь бессмертный. А страшно мне все равно. И больно. За него больно. На минуту замираю на крыльце, позволяя Велу отдышаться, а после тащу вверх по ступенькам и сразу в ванную. В последний раз накладывал кому-либо повязки и вообще держал марлю в руках в две тысячи четвертом. Я уже забыл, как это делается. Включив свет, затаскиваю Агриэля в ванную, сметаю все с тумбочки, усаживаю его и прислоняю спиной к стене, выдыхая: — Жди. Я за аптечкой. На кухне все сложено и в идеальном порядке, впрочем, как всегда у Игоря. Но у меня, чтобы этот порядок сохранять, времени просто нет, потому содержимое шкафчика летит на пол, кочует с полки на полку, и через несколько секунд, когда, найдя аптечку, осматриваюсь, создается впечатление, что тут Мамай прошел. Бледный малый в перепачканных кровью шмотках курит чужие сигареты у плиты, бездумно глядя, как в открытом чайнике кипит вода. — Снимись с ручника и выбрось бяку! — шикаю на него я, подхватываю аптечку, не дожидаясь реакции, забираю чайник и мчусь по коридору в сторону ванной. М-да… Бегать с кипятком — вот такого идиотизма я еще не делал. Ну, ничего. Все в жизни когда-то бывает впервые. Бахаю чайником о пустую тумбочку и глухо шиплю матом сквозь зубы. В умывальнике три искореженных кусочка металла, белая эмаль перепачкана кровью, а в душе шумит вода. Испачканное шмотье свалено кучей около ванны. Дорожка багровых капель на светлом кафеле ведет точно до кабинки, и я, глядя на это, понимаю, что голова начинает кружиться. Крови много. И она пахнет. Слишком сильно пахнет. — Вел! — упираюсь лбом в прохладную матовую дверь и колочу по ней ладонью. — Ты что делаешь, придурок?! Заразу какую-то занесешь! Открой сейчас же! И воду выключи! — Ты что несешь, чумной? — хрипло смеется он. — Мне никакая зараза не грозит. И не лупи так. Руки потом болеть будут. — Как ты достал! — психую я, начиная раздеваться. — Пусти, бля! Ты ж там в обморок грохнешься! А как мне потом вытаскивать тебя? Совсем мозгов лишился?! Может, тебе и в башку прилетело, а я и не заметил? — Деш, прекрати орать, — тяжко вздыхает Велиал, но дверь все-таки открывает. Я стаскиваю кроссовки и, не думая ни секунды, шагаю под теплые струи воды, к нему. Вел бледен, губы почти синими кажутся, а цвет глаз и вовсе не различить. Красноватая вода по белой эмали утекает в сток, и меня всего перетряхивает, стоит только взглянуть на это. — Хватит дрожать, — Агриэль протягивает ладонь, я касаюсь ее, позволяя ему утянуть меня вглубь кабинки и захлопнуть дверь за спиной. — Все будет нормально. А ты, небось, лечить меня собрался, док, — усмехается синеватыми губами, а я думаю, что подъеб не засчитан. — Не смешно, — морщусь, мотнув головой; капли воды попадают в глаза. — Это было давно. Слишком давно. В прошлой жизни и не со мной. Я не помню уже ничего и не могу никого лечить. — Ну, тогда оставим, как есть, — легко заявляет он, поведя плечом. — Пущай само заживает. — Сука, — шиплю я. — С тобой невозможно разговаривать! Ты вообще бываешь хоть иногда серьезным?! — уже разворачиваюсь, собираясь выскочить из душевой кабинки, но меня перехватывают поперек живота, и не пускают. — А ты хоть иногда бываешь не таким кипешным?.. — мурлычет он мне на ухо и тычется носом в мокрые волосы на затылке. — Ты помочь хочешь? — выдыхает, выпрямляясь, и прижимает меня к себе теснее. — Мне немного надо, совсем чуть-чуть. Ты… Не позволяя ему договорить, поворачиваюсь, так что мы оказываемся лицом к лицу, и сквозь брызги воды пытаюсь вглядеться в глаза. — В пределах разумного, — говорю, не разрывая зрительного контакта, и, протянув руки, обнимаю его за шею. — Не так, как в прошлый раз. Один из нас должен оставаться в сознании. Пусть им буду я. Этот поцелуй получается совсем непохожим на то, что было раньше. Губы гореть начинают мгновенно, а на внутренней стороне прикрытых век метет огненная пурга. Я чувствую, как из меня пьют энергию небольшими глотками, чувствую, как слабеют колени, и как пальцы Велиала теплеют на моей пояснице, но сделать ничего не могу. Не нахожу в себе сил отстраниться, только скольжу слабеющими руками по его солнечному сплетению и каким-то краем сознания понимаю, что что-то не так. Будто раны сами собой затягиваются. Агриэль отпускает меня, когда доходит, что начинаю плыть, отстраняется и отступает на шаг. Я только после этого, сфокусировав взгляд, осознаю, что все чушь, и ничего не затянулось, но раны перестали кровоточить. Вываливаясь из душа, чувствую себя пьяным. Пространство перед глазами плывет. Кожа пылает везде, где ее касались чужие пальцы, хотя этих прикосновений было так мало, так чертовски мало, и, может, если бы чуть больше, то… К черту. Не сейчас. Повязав полотенце вокруг бедер, нахожу халат Тверского и протягиваю Велу, который, выбравшись из-под душа, отряхивается, как здоровенный черный сенбернар. Прихватив аптечку, волоку его за собой по коридору до дальней спальни и отстраненно думаю, что выглядит он лучше-таки и на умирающего как-то не похож больше. Пиздеж все это, что я не помню, как накладывать повязки и обрабатывать раны. Я помню. Не я. Руки помят, как это делается. А уж среди антисептиков отыскать подходящий труда не составляет. Вел скрежещет зубами, комкает простыню и лупит ладонью по матрацу, пока я силюсь сосредоточиться и сделать все по уму, комната успевает провонять спиртом, мазями и марганцовкой, а за окном потихоньку начинает светать. Фил благоразумно решает не лезть под руку и тихонько наблюдает за нами из дверного проема, иногда глухо фыркая, когда мы с Агриэлем начинаем материться в два голоса, но с разницей в интонации. Марли нужного размера, конечно, в аптечке Игоря не оказывается, но в его шкафу обнаруживается пара замечательных кипенно-белых ситцевых наволочек. Из большего сделать меньшее — это, как известно, не проблема. Потому наволочки подходят как нельзя лучше, а там уже в ход идут бинты. Когда я, закончив с перевязкой, распахиваю окна, впуская в комнату свежий утренний воздух, небо на востоке уже начинает краснеть от первых лучей восходящего солнца. Тяжело выдыхаю, машинально прикладываю ладонь ко лбу отключившегося Вела, кутаю в одеяло и покидаю комнату, притворив дверь за собой. — Поставь чайник, — плюхнувшись на стул в кухне, прошу Фила, утыкаясь лбом в скрещенные на столешнице руки. Ощущение, что эта ночь сожрала еще десять лет моей жизни, не покидает. Дрожь на кончиках пальцев чувствуется даже сейчас, и усилием воли от нее никак не получается избавиться. Только одно радует — в голове пусто. Совершенно. Ни единой мало-мальски оформившейся мысли. Ни одной. Хочется даже не спать — вырубиться, и, проснувшись под вечер, осознать, что все это было только дурацким кошмаром, не имеющим ничего общего с реальностью. — Вот, — пацан ставит передо мной граненую рюмку с какой-то неведомой жидкостью и, затянувшись, отдает сигарету. — Не кофе тебе сейчас нужен. Пей. — Это водка? — без особого интереса вопрошаю, глядя в пространство сквозь стекло и содержимое. — Спирт, — пожимает плечами он. — Пей. Станет лучше. — Очень хорошо, — глухо произношу и, не морщась, выпиваю залпом. Лучше не становится. Даже тепло не разливается внутри. — Давай так, — миролюбиво начинает демоненок, присаживаясь напротив меня. — Ты сейчас пойдешь и ляжешь спать, ладно? От того, что полдня будешь себе мозги компостировать, пытаясь определить, что дальше делать, ситуация не прояснится. Руки дрожат, ты бледный, и взгляд у тебя какой-то шальной. — Ты не лучше, — отзываюсь, затянувшись, и протягиваю ему сигарету. — Тебе надо отдохнуть, — безапелляционно заявляет малый, забирает ее, затягивается и возвращает мне. — Иди спать. Я приберусь здесь до приезда Тверского. Об этом можешь не беспокоиться. — Я не об этом беспокоюсь, — откидываюсь на спинку стула, выдыхая дым в потолок. — Что с Велом? Так и должно быть? То есть… Он столько энергии тратит, чтобы восстановить человеческую оболочку, или дело в чем-то другом? — Не знаю, — качает головой пацан, затягивается и тушит окурок в пепельнице. — По-моему, нас никто больше не прикрывает. — В смысле? — хмурюсь я. — В жопе мы, Деша, — устало отзывается он. — Все трое. Иди спать. Дальше видно будет, чем все это обернется.