Из ада с любовью

Стою перед зеркалом в ванной, слушая, как за окном поют птички, а ветер шуршит камышами. Сушу волосы полотенцем, смотрю на отражение и понимаю: красив, подлец! Сказать, что на мне живого места нет — это ничего не сказать. Ломит и ноет абсолютно все. Внешне я чем-то смахиваю на жертву побоев и группового изнасилования одновременно, а в башке так восхитительно пусто, что, кажется, можно услышать серебряный звон. Но пока почему-то разобрать удается только треск. Чердак ноет так, что словами не передать, будто всю ночь жрал спирт, не трудясь закусывать. Побриться получается далеко не сразу, ибо руки дрожат, и бритье это для меня без последствий, естественно, не проходит, но, спустя полчаса, я посвежевший все-таки вываливаюсь в коридор и ползу в направлении кухни. Вел курит у открытого окна, глядя на низкое небо под поволокой свинцовых туч. Думая, что подкрадываюсь, потихоньку подбираюсь к нему. Демон только фыркает, качая головой, и не поворачивается в мою сторону. — Привет, — обнимаю его поперек груди, тычась кончиком носа в багровеющее пятно засоса на шее. — Доброе утро, — отзывается чуть охрипшим голосом и приподнимает над плечом руку с зажатой меж пальцами сигаретой. — Ты как? — Идиотский вопрос, — затянувшись, качаю головой. — Мог бы что поумнее спросить. Например: «Ты кофе будешь?» — Я буду, — хмыкает Агриэль, и в голосе его слышна усмешка. — Ты же сваришь? Ничего не отвечая, направляюсь к плите. На самом деле, молчать у меня сейчас получается только каким-то чудом. Стоило увидеть его, как пустота в башке заполнилась. Вопросов, вертящихся в голове, теперь слишком много. Башка гудит от них, как улей. Они мечутся, ударяясь о черепную коробку, рвутся наружу, но я просто не позволяю себе их озвучить. Пока не позволяю, потому что не знаю, как правильно и лаконично сформулировать все то, что не дает покоя. Наливаю нам кофе, ставлю чашки на стол и устраиваюсь напротив Вела. Где-то за окном просыпается дачный поселок, и рыбаки идут на озеро, лают собаки и играет приглушенный шансон. Агриэль в утреннем тусклом свете выглядит совершенно иначе. Непривычно, странно. Щетина еле видна, но все же пробивается, и штаны от спортивного костюма Тверского, с его же пятнистой майкой, Велу вовсе не идут. Идут, вернее, но я не привык видеть его таким. Он не похож сейчас на демона, хотя все еще красив. Теперь его красота воспринимается иначе. Она какая-то… Человеческая? Да, думаю, это именно то слово. Передо мной не демон, которым он является, не ангел, которым он кажется. Передо мной просто человек. Просто красивый молодой мужчина. Немного бледный, немного уставший, с несколько помятой рожей — и потому это так неправильно. — Поговорим, Вел? — предлагаю я, пододвигая к нему чашку. Сам вытряхиваю пару сигарет из помятой пачки, сам прикуриваю от зажигалки. — О чем говорить будем? — склоняет голову набок Велиал, забирая сигарету из моих пальцев. — Ты демон, — начинаю я, затянувшись, — стало быть, ты все знаешь. И потому я хотел бы задать тебе вопрос. — Завязывай ходить кругами, — морщится он. — Спрашивай сразу. Это сэкономит массу времени, которого у нас и так нет. — Лады, — киваю, выдыхаю дым и отпиваю со своей чашки. — Ты расскажешь мне, что будет дальше? — В смысле? — вроде бы хмурится Агриэль. — Что будет с тобой? — Нет, — мотаю головой, сбивая пепел, и машинально почесываю след укуса на шее. — Что со мной будет — и так ясно. Люди смертны. Как говорил классик: «Внезапно смертны». Так что вопросов на этот счет у меня нет. Я помру, тело зароют, душа попадет в ад. Когда это произойдет — не знаю. И, признаться честно, не горю желанием выяснить. Я хочу знать, что будет с вами. С тобой и Филей. — С нами? — Вел усмехается невесело, раскачивается на стуле и, глядя в потолок, выдыхает дым. — А этого, грешник мой ненаглядный, тебе не скажет теперь никто. Даже я сам. По той простой причине, что не знаю. — Ты же демон, — хмурюсь я. — Тебе положено знать. — Положено было, — поправляет Агриэль. — Но вмешалась она, и теперь мы с Филом ничего не знаем. Все пошло по пизде, все планы рухнули, и как что-то выстроить обратно, я не знаю. Просто одно цепляется за другое. Причинно-следственная цепочка, которая теперь разрушена. А разрушила ее именно она. Я и сам не знаю, почему так получается, но это постоянно происходит, когда в дела лезет баба. Она будто нарочно. И чувство юмора у нее мерзкое… Она иронизирует, и думает, наверное, что здорово получилось. — Кто — она? — решаю все-таки уточнить, потому что мало ли… — Судьба, — пожимает плечами Вел. — Я даже знаю, кто ее прогневил. Баба в гневе — это страшно. А эта, когда в гневе, может целые нации с лица земли смывать. Помалкивал бы Сэм — было бы у нас все заебись, но тогда, на кладбище, ему ж обязательно понадобилось ляпнуть. — Что ляпнуть? — я не совсем догоняю. — Он что сказал? — вздыхает Велиал, глядя на меня как на несмышленого ребенка. — Что ты уже принадлежишь ему. Это значит, что твоя жизнь в его руках. Но, если судить объективно, это не так. Твоя жизнь в его руках может находиться только в момент гибели. До того твоя жизнь, как и жизнь любого другого человека, находится в руках женщины, и имя ей — Судьба. Думаю, ей не понравилось поведение Сэма, и она решила пошутить так. Над нами всеми. Так что я не знаю теперь, что будет дальше. Об этом ее недурно спросить, — выдыхает и молча сидит, вертя в пальцах сигарету, несколько неестественно долгих минут, а после будто спохватывается. — А почему, собственно, ты спрашиваешь о нас, Деш? Ты смертный, тебе бы о своей жизни и судьбе задуматься не мешало. Мы демоны, о нас беспокоиться не следует. — Я… — прикусываю губу, раздавливая сигарету в пепельнице, и чувствую себя полнейшим идиотом. — Я не знаю, как это получилось. Просто, наверное… — выдыхаю, отводя взгляд. — Не знаю, — пиздеж все. Я знаю. И знаю, что Вел знает. Но он не скажет этого вслух, как не скажу я. Не скажу, что привязался к ним. Что привык. Что начал доверять. Но это так на самом деле и есть. Их открытость, откровенность, граничащая с наглостью, их желание помочь, пусть даже в ущерб себе — все это подкупает. Наверное, у меня с головой что-то произошло за последние дни, но Филя с Велом уже не воспринимаются как чужие. Давно не воспринимаются. Скорее, эти двое как друзья для меня. Не демоны, не что-то темное и потустороннее. Да и друзьями… Мы пересекли тот рубеж, за которым можно называться друзьями, еще когда отмывали мою машину от крови. Пересекли, когда отрывали труп на кладбище среди ночи. Мы пересекли его, когда Вел заслонил меня собой, прекрасно зная, что такой поступок принесет ему сплошные проблемы. Странно называть демонов друзьями, даже если ты обязан им жизнью. Но еще более странно воспринимать их как семью. Семью, которой, по правде сказать, у тебя никогда не было. И я прекрасно понимаю, какой это абсурд, но они… Мои. Да, мои. А за своих я не могу беспокоиться меньше, чем за себя. Естественно, что я за них беспокоюсь больше. Человек, когда он любит, как бы парадоксально это ни звучало, перестает беспокоиться о себе. Любить можно совершенно по-разному. Любовь может проявляться по-разному на разных этапах течения, и переходить из одной формы в другую, но, если тебе чья-то боль больнее собственной, чья-то судьба важнее, то, однозначно, ты любишь тех, о ком идет речь. И, да, я люблю этих ребят. Они шумные, шебутные, с очень своеобразным чувством юмора, с откровенностью на грани пошлости, и массой опыта, приобретенного за века, но я люблю их. Привязался. Привязался к Филе: как к ребенку, который не может повзрослеть, как к младшему брату — весьма испорченному, распущенному, но, тем не менее, милому и забавному мальчишке. Привязался к Велу… Да просто потому, что это Вел! От него исходят волны решимости и уверенности. Находясь рядом с ним, можно найти в себе силы, чтобы горы свернуть. Их невозможно не любить. И это не требует объяснений. Вел демон, и читает меня, как открытую книгу. Только головой качает, усмехаясь криво, хлопает по плечу и встает из-за стола. — Что же, и я не знаю, — говорит на выдохе, отходит на пару шагов и замирает у окна. Курит, глядя куда-то на горизонт. Молча разглядываю его в утреннем свете, слушая, как усилившийся ветер шуршит листвой в саду. Мне необязательно что-то говорить, чтобы Вел услышал. Ему необязательно слышать, чтобы знать. Незаданных вопросов все еще слишком много, но, пока нет ответов на уже озвученные, нет и смысла лезть во все эти дебри. Нужно ждать, а ждать у меня всегда получалось паскудно. Просто сидеть и ждать? Терпеливо? Собственной смерти? Это же абсурд! Смеяться хочется, честное слово. Нет уж. Не буду я сидеть и ждать, когда мои демоны окрепнут, чтобы порешать все мои проблемы. Я буду решать эти проблемы сам. Всю жизнь решал, и решать буду. Но, даже в таком случае, придется ждать. Нужна информация, нужен хороший совет от знающего человека. Нужно поговорить с Тверским, который обещался приехать. Следовательно, Игоря нужно дождаться, а до его появления, сидеть здесь, окопавшись, и носа в город не казать. Терпеливо ждать. Ждать терпеливо. Как только прихожу к такому умозаключению, загнанным зверем начинаю метаться по кухне. Мне скучно. Я не могу сидеть на месте. Не могу сидеть без дела. Надо хоть чем-то себя занять, а то рехнусь от бездействия, сидя в четырех стенах. Принимаюсь за готовку, и это хоть несколько отвлекает. Ждать уж — так ждать. Чем больше стараний я вкладываю в эту чертову готовку, тем хуже у меня получается. Все валится из рук, и к одиннадцати часам уже просто начинаю психовать, но пока молча. Фил выползает из спальни к полудню, и, признаться честно, своим видом ввергает в состояние глубокого ахуя. Он не похож на того очаровательного мальчишку, которым был в день нашего знакомства. Пацан ходит бледной тенью, жалким призраком себя прежнего. Покашливает иногда, давит из себя вымученную улыбку и старается не падать духом, но по нему-то видно, что получается это хреново. Около трех мне становится совершенно ясно, что Филя угасает. С каждой минутой, с каждым глотком воздуха он становится все слабее и слабее. Пацаненок просто сворачивается клубочком подле меня, пока я чищу картошку, и дрожит. Дрожит, как в лихорадке. Кашляет нехорошо, страшно. Я такой кашель знаю. Так кашляют туберкулезники. И так же тают на глазах. Это пугает. Пугает до чертиков. До нервной дрожи на кончиках пальцев. Успокаиваю себя только тем, что он бессмертный демон. Но, с другой стороны, кто сказал, что этот кашель — один из симптомов человеческой болезни?.. — Фил, давай ты приляжешь, — предлагаю, машинально проверяя его температуру и понятия не имея, какой она должна быть. — Не, — мотает головой пацан. — Не буду я там один сидеть. Вы меня в спальню отправите, и забудете о моем существовании. А я что, трупом там лежать должен в компании четырех стен? Не будет такого. Я лучше пользу приносить буду. Оставь картошку. Я дочищу. Чем-то другим занимайся. — Филька, я справлюсь сам, — ерошу его волосы на макушке и, выбравшись из-за стола, принимаюсь искать миску по всем шкафам да тумбочкам. — Отдыхай. — Мне надо что-то поделать, — говорит он, выползая и придерживаясь за край столешницы. — Я перестаю чувствовать себя нужным, когда ничего не делаю, — спотыкается, и чуть не падает, но вовремя шагнувший в кухню из дверного проема Вел ловит его, не позволяя встрять мордашкой в пол. — Далеко собрался? — прижимает к груди, и малый расслабляется, льнет, как котенок, а я, глядя на это, чувствую даже что-то сродни умилению. — Я печати нарисовал, — говорит Агриэль вполголоса, обращаясь ко мне так, словно могу для себя что-то вынести из его слов. — Эша надолго не хватит, но это Сэма должно хоть сколько-то удержать. Он нас просто не увидит. Не должен увидеть. У меня самого уже не хватает сил, чтобы держать барьер. — Плохо дело, господин, — констатирует дрожащий мелкий, запрокинув голову. — Может, вместе попробуем? Ежели твоих сил не хватает, то моих не хватит и подавно, но, возможно, если мы их объединим, это принесет какие-то плоды. — Ты дышишь через раз, — качая головой, хмыкает Вел. — Какие тут силы?.. Нет. Пусть печати держат столько, сколько хватит, а там придумаем что-то. — Как скажешь, — выдыхает Фил и, отстранившись, тянется к ящику за ножом, а после устраивается чистить картошку. Выглядит пацаненок глубоко оскорбленным и очень нездоровым, но упрямо молчит. Еле ползает, но все равно стремится что-то делать, хоть что-то — лишь бы на месте не сидеть. Упертый, дурноватый… Но это был бы не он вовсе, если бы вел себя по-другому. Когда у него нож соскальзывает во время нарезания лука, и Фил задушено шипит себе под нос, прикусывая место пореза, до меня доходит, что все не просто не так. Я понимаю, что это пиздец. Они не чувствуют боли. На них не остается отметин. А у Фильки из пальца течет ярко-алая кровь, и, кажется, прекратится это нескоро. Пацан морщится, зажимает порез, но остановить кровотечение не получается. Хватаю первое попавшееся полотенце и, подскочив к нему, накрываю руку тканью, заставляя прижать. — Сдави вот тут, — говорю, аккуратно убирая руки и позволяя ему самому дальше позаботиться о себе. — Если хорошо зажмешь, лить перестанет. — Это больно, — удивленно констатирует Фил, глядя, как белая вафельная ткань обагряется. — Реально больно, Деш. Я даже почти забыл, как это. — Посиди, — прошу, принимаясь рыться в ящиках в поисках аптечки. Автомобильная, но она где-то у Тверского была. — Угу, — малый кивает заторможено, плюхается на стул и тупо пялится в одну точку под потолком. — Лопатки чешутся, — задумчиво как-то сообщает, потершись о спинку. — А вдруг это они? — Кто? — хмурюсь, извлекая искомое из нижнего ящика дальней тумбочки. — Ну, крылья, — совершенно сконфуженно выдыхает мелкий. — Ой, да бред это! — отмахивается, но выглядит, тем не менее, весьма обеспокоенным. — За столько веков не выросли — и теперь не вырастут. А если все-таки?.. — он, кажется, приходит в самый настоящий ужас, даже вздрагивает, бледнея еще сильнее. — Ну, ничего, — хлопаю его по плечу, устраиваюсь рядом и извлекаю йод из аптечки. — Будешь воробушком, будешь чирикать. — Идешь ты лесом, Деш! — возмущенно орет пацан, аж на месте подскакивая и стараясь отползти подальше, но куда он от меня денется?.. — Я тут о серьезных вещах, а ты детство вспомнить решил?! Не стыдно издеваться? — гаркает в последний раз и выдыхает, будто весь заряд иссяк. — Мне, между прочим, страшно. — Прости, — вздыхаю, раскидывая руки в приглашающем жесте. — Иди сюда. Обниму. — Зачем? — изгибает правую бровь он. — Ну, людям это вроде помогает, — пожимаю плечами я. — Успокаивает, так сказать. — Да? — хмурится Филя, выдыхает и жмется ко мне. — Вот только та штука в твоих руках как-то не очень способствует успокоению нервов, знаешь ли… — с подозрением косится на смоченную йодом вату, протягивает руку, отшвырнув полотенце в сторону, и закрывает глаза, отвернувшись. — Давай, только быстро. Я боли не переношу. -Это всего лишь порез, — качаю головой и прижимаю ватку к поврежденному пальцу, и тут вой поднимается такой, что пароходный гудок, будь он живым, сдох бы от зависти. На визг Вел прибегает с другого крыла дома, и рожа у него такая в этот момент, словно ее обладатель ожидал, что я здесь, как минимум, снимаю с его камердинера шкуру заживо. — Что тут происходит? — выдыхает Велиал, глядя, как Фил отбрыкивается и изо всех сил пытается вырваться. — Дезинфицируем и накладываем повязку, ну, пластырь, — отзываюсь я, — а Фил орет, что ему больно. — Как давно? — спрашивает Агриэль, вмиг серьезнея и присаживаясь на корточки подле него. — Как давно тебе больно? — Ну, — тянет малый, отводя взгляд. — Паршиво дело, — качает головой Вел, подхватывая нож со столешницы, а до меня начинает доходить… — Не смей! — ору, но слишком поздно. Велиал, зажав лезвие в ладони, успевает хорошенько полоснуть. От души. Кровь брызжет на светлый пол и стол. Фил бледнеет еще сильнее, хотя, казалось бы, сильнее некуда. Я шиплю матом сквозь зубы, а Агриэль выглядит весьма озадаченным. — Больно, — хмыкает он. — Реально больно. Щиплет, жжет и тянет. Странно… — А когда у тебя в груди появились три дырки, было иначе?! — начинаю закипать я. — Угу, — кивает Вел. — Ты чего? — вроде недоумевает, глядя на меня. — Это всего лишь ладонь — не грудь. Не заводись так. — Да ты… — шиплю, понимая, что мне не хватает слов, хотя на скудность словарного запаса никогда не жаловался. Вернее, как: слов мне хватает с головой, но эмоции переполняют, мешая выстроить эти самые слова в связное предложение. — Мне достаточно просто обнять тебя, чтобы это затянулось, — сообщает Агриэль спокойно. — Хочешь, покажу? — Не шибко, — признаюсь я, заклеиваю Фильке порез пластырем, встаю, собираясь уже на пару шагов отступить назад, но просто не успеваю. — Хорошо, — констатирует Велиал, сцапав меня в объятия со спины, да так стремительно, что все возмущения в горле застревают, а я все понять не могу, как и когда он там очутился. — Тебе же хорошо?.. — мурлычет на ухо он, но я не чувствую, как из меня тянут энергию. Совершенно не чувствую.  — Что ты делаешь? — перехватываю за запястье и, повернув руку, разглядываю порез на его ладони. Он не затягивается. Кровь струится, как и струилась, медленно стекая меж пальцев. — Лечусь, — нагло врет Вел. — Ты же врач, так окажи мне первую помощь, док, — усмехается, дрянь, а мне вот совершенно не весело. — Заладили, бля, — выворачиваюсь из его рук и, все-таки шагнув вперед, принимаюсь помешивать в сковородке. — Я торгаш. Из меня доктор, как из тебя мать-настоятельница. Завязывай чушь пороть. — Но она так здорово визжит и сопротивляется, — ухмыляется Агриэль, и глаза его на миг вспыхивают алым светом. — Ну полечи меня, — тянет издевательски, силясь состроить просящий взгляд, но получается у него… Примерно, как у меня — плясать балет. Я только вальс могу, и то — по большой пьянке. — Полечить, значит? — киваю, психанув, и отбрасываю ложку в мойку. — Ща я тебя полечу, — улыбаясь одной из самых соблазнительных своих улыбок, спешу заверить, сцапав открытую бутылочку йода со стола. — Иди сюда, прелесть моя. Вел вроде чувствует что-то неладное — ну, он демон, он не может не чувствовать — но доверчиво идет, видимо, надеясь на мою гуманность и человеколюбие. Оптимист, бля. Ухватив его за запястье, подтаскиваю ближе, резким движением заставляю разжать пальцы над мойкой и, от души плеснув йода, отпускаю взвывшего Агриэля. — Все, полечил, — пожимаю плечами, собирая медикаменты, валяющиеся на столе, обратно в аптечку. — Пластырь сам налепишь. И в следующий раз трижды подумаешь, прежде чем хуйню совершать. У людей такое с неделю заживает. Привыкай. — Ну, не надо сравнивать меня с людьми, — отзывается Вел, недовольно глядя на ладонь. — Все пока еще не столь печально. Оно заживет. Скоро. Наверное. Тверский приезжает ближе к шести под напустившимся дождем. Малый к этому времени уже еле ползает по дому, и мы с Велиалом только молча обмениваемся обеспокоенным взглядами. — Деш, — горлопанит Игорь, щелкнув дверным замком, — что за хуйня намалевана на пороге?! — Иди сюда! — ору от плиты, убавляя газ под кастрюлей. — Мы все объясним. — «Мы»? — мокрый Тверский заглядывает в кухню, хмыкает и качает головой. — Вечер добрый, — усмехается Вел, сидящий за столом, отсалютовав ему чашкой кофе. — Здрасте, — надломленным голосом произносит Филька. — Здравствуйте, — улыбается Игорь, зачесывая пятерней назад мокрую челку. — У вас вкусно пахнет. Дай че пожрать, — требует, уже обращаясь ко мне. — Я с семи утра как собака на цырлах, и не жрамши. — Башку просуши, переоденься и спускайся ужинать, — говорю, извлекая тарелки из тумбочки и собираясь накрывать на стол. — Дешка, а можно тебя на пару слов? — мне кажется, Тверский смущается. Тверский?.. Смущается? Было-было, но такого еще не было. — Ну, пойдем, — выдыхаю я, вручая тарелки Филу. — Что? — вопрошаю, прислоняясь спиной к стене и вытирая руки о передник, когда за Игорем хлопает дверь спальни на втором этаже. — Денис, во что ты вляпался? — очень серьезно осведомляется он, скидывая промокшую ветровку цвета фельдграу. Выглядит Тверский порядком уставшим. Мне почему-то кажется, чуть сильнее поседевшим с нашей последней встречи, что отнюдь не портит его, если честно. Он все равно по-своему приятный, и легкая небритость ему даже идет, а джинсы и футболка сидят лучше любого из этих идиотских официальных костюмов, к которым он питает какую-то странную, как по мне, совершенно ненормальную любовь. — А что тебе уже известно? — осторожно интересуюсь я, взглядом оглаживая Игоря от плеч до бедер, пока он стягивает футболку, ухватившись за темный трикотаж на лопатках. — Мне известно достаточно, — оповещает он, расстегивая джинсы и в таком виде шагая к шкафу. — Известно, что Григорьев пропал — ты мой свитер не видел? — и это известно не только мне, — монотонно говорит, не ожидая ответа и просто роя на полках. — Некоторые из моих знакомых весьма обеспокоены ситуацией, сложившейся после его исчезновения в неизвестном направлении. Но, я думаю, есть те, кому направление известно. Ты, например, — Тверский поворачивается ко мне, скрещивая руки на загорелой груди. — Деша, что с Григорьевым? — Ты спрашиваешь, потому что уже знаешь, — констатирую я, машинально копируя его жест. — Какой ответ ты хочешь услышать? Хочешь, чтобы я рассказал, как убил его и где закопал? — А ты его убивал? — скептически изгибает бровь Игорь. — Конечно, — покладисто соглашаюсь, даже кивнув для верности. — Каждый божий день. Два года подряд. Мысленно. — Я знал, что ты так ответишь, — сообщает Тверский, напяливая майку и стягивая мокрые джинсы; я уже даже не удивляюсь. — А теперь скажи мне, кто грохнул Григорьева? — Фадеев, — пожимаю плечами, склонив голову набок. — Умница, — кивает Игорек. — Это хорошо, что ты говоришь честно. Еще бы выяснить, откуда ты это знаешь… — Черти нашептали, — меланхолично отзываюсь, сделав морду кирпичом. — А твои черти не нашептали тебе, где теперь Фадеев? — Тверский говорит с наигранной мягкостью, глядя на меня прожигающим взглядом. — Нашептали, — с легкостью отражаю его атаку, на лице не проступает ни единой эмоции. — В аду горит. Вместе с братом, которого замочил. — Хорошо, — кивает Игорь. — Очень хорошо. Но местоположение его души на данный момент меня не интересует. Мне интересно, где его тело. — А вот этого я не знаю, — честно признаюсь, устроившись на подлокотнике кресла. — Я могу рассказать тебе только о Святославе. Рассказать? — склонив голову набок, интересуюсь с улыбкой. — Если хочешь, я расскажу, где закопал его. Ты меня сдашь — и одной проблемой станет меньше. — Ты его грохнул? — Тверский, натянув спортивные штаны, прожигает меня взглядом. — Нет, — не вижу смысла ему врать, потому говорю, как на исповеди. — Я только зарыл. — Зарыл — и забыл, — печатает Игорь. — Ты меня понял? — Да, — киваю, глядя на него снизу вверх. — Меня интересует только Фадеев, — продолжает он, шагнув ко мне ближе. — Вернее, его труп. На всех остальных мне покласть.  — Кто тебе платит? — наша беседа напоминает мне урок фехтования. — Никто, — отражает Тверский, качнув головой, так что с мокрых прядей волос срывается несколько капель. — Скажем так: я делаю это по старому знакомству. — Артист, — я не спрашиваю — утверждаю. — Какая тебе разница? — он ловит мое лицо в ладони, заставляя сильнее запрокинуть голову, и вглядывается в глаза. — Это не играет никакой роли. Просто скажи мне, где труп Фадеева. — Ты не того спрашиваешь, — качнув головой, ухожу от прикосновения и отвожу взгляд. — Я не знаю. Был в моем кабинете. Где теперь — понятия не имею. — А кто имеет? — не сдается он. — О трупе Ваньку недурно бы спросить, — легко отзываюсь я, словно такие разговоры для нас — естественное явление. — Только он, скорее всего, тебе мало что скажет. Он еще в городе? — В городе, думаю, — выдыхает Игорь, плюхаясь в кресло. — И ищет меня, — это так и просится, потому просто заканчиваю мысль. — Он уже побывал у меня на квартире? — Я не знаю, — качает головой Тверский, глядя на торшер застывшим взглядом, и одним рывком стягивает меня к себе на колени. — Какого?! — пытаюсь возмутиться, но, заглянув в его глаза, тут же затыкаюсь. Гневная тирада просто поперек глотки застревает. — Он должен был побывать у тебя на квартире? — Игорь продолжает допрос, тычась носом в воротник моей рубашки. — Теоретически, — отвечаю, стараясь выпутаться из его рук. — Отпусти. — Посиди так, — просит он глухо. — Ты меня успокаиваешь. — Сколько у тебя времени, чтобы предоставить им убийцу? — решаю выяснить, не потому что интересно — просто чтобы знать, на что рассчитывать. — Неделя, — выдыхает Игорь тяжело, — может, чуть больше. Мне не убийцу предоставить нужно. Мне нужно предоставить доказательства. Там они сами разберутся. Я просто прикидываю, во что все это выльется. — В пиздец, — констатирую я. — Они же знают уже, что это якобы я грохнул Свята? — Знают, — Тверский где-то не здесь. — Постарался Ванька, — мне не нужно спрашивать — и так все ясно. — И думает, наверное, что второе убийство тоже получится на меня повесить? — усмехаюсь криво, качая головой. — Да, это было бы весьма кстати. Очень удачный ход. Я слишком много знаю, от меня надо избавиться. И обстоятельства как раз подходящие. Если хорошо все просчитать, выходит волне логично: мы со Святиком повздорили, подрались, и это куча народа наблюдала, я шибко огорчился, осерчал, потому и грохнул своего любовника, его братишка об этом узнал, приехал разбираться — тут-то я его и укокошил. Классно получается, а? — хрипло смеюсь, опустив голову. — И, что самое главное — когда ребята Артиста обнаружат меня, разбираться уже никто не будет, впрочем, как и слушать мои объяснения. Мне просто никто не поверит, — вдыхаю, выдыхаю и вроде бы успокаиваюсь. — Но кое-что все-таки неплохо. — Что? — вроде бы оживляется Игорь, даже удивляется немного. — Ты говорил, что тебе нужны доказательства? — губы растягиваются в самодовольной улыбке быстрее, чем успеваю понять это. — Так они у меня есть. Вернее, есть кое-что, что подтвердит не такую уж и бредовость моего варианта развития событий. Скорее всего, видео, на котором Ванька укокошил Фадеева, сразу удалили, но есть другое, и оно может показаться Артисту весьма занятным. Хочешь взглянуть? — Деша, — медленно тянет Тверский, качая головой. — Да. Я не буду спрашивать, как у тебя это получилось, но да. — Кое-что на интересную мысль натолкнуло. Я просто получил письмо из ада от Свята, — пожимаю плечами и встаю на ноги, протягивая Игорю руку. — Пойдем. Ты сейчас поешь, согреешься, успокоишься, а после я тебе все покажу. И еще, — говорю, когда он выпрямляется, и мы оказываемся лицом к лицу, — не надо было так беспокоиться о том, как меня из этого дерьма вытащить. Я ценю, но не надо было. Моя жизнь уже давно ничего не стоит.