Из ада с любовью

Утро кажется мне несколько… Тяжелым? Да, наверное, это именно то слово. Сушит просто пиздецки, к тому же, голова трещит так, словно там стая дятлов обосновалась без моего ведома, и сейчас активно обживает новые площади. Не то, чтобы слезть с кровати было тяжело, но потолок медленно вращается, стоит только сесть на постели. — Воды… — шепчу пересохшими губами, тяжело выдыхаю и плюхаюсь обратно на подушку. Комната продолжает вращаться, набирая обороты. Дятлы осваивают пространство в черепной коробке. — Что, гадко тебе? — качает головой Вел, нависая надо мной. — Головушка бо-бо? А казалось бы, взрослый мальчик… Пора понимать уже. — Я не взрослый, и уже давно не мальчик, — хриплю, накрывая глаза подушкой; яркий свет слепит и невероятно давит на психику, да еще и по мозгам лупит. — Я уже старый мужик. И, да, Вел, я прекрасно знаю, что меньше пить надо было. Но мне почему-то вчера казалось, что все заебись, а оказалось, показалось. — Ну, давай начнем с того, что ты не старый, — вздыхает демон, присаживаясь на край кровати. — Ты взрослый. Но, да, в твоем возрасте пора понимать, что такими дозами уже не пьют, ибо… — Да, да, силы уже не те, я все знаю, — высунув морду из-под подушки, перебиваю нетерпеливо. — Хорош, трындеть. Воды дай. — А Вы уверены, товарищ доктор, что вода — именно то, что Вам сейчас надо? — скептически изгибает бровь Вел. — Да, — твердо отзываюсь, кивая для верности. — Может, все-таки чая? — не сдается Агриэль. — Воды, — требую я. — Ну, смотри… Он протягивает стакан воды, я этот стакан выпиваю залпом — и как делается мне хорошо… Ощущение такое, будто всю ночь бухал, не прокисая. Будто не воды, а спирта хлебнул. — Ты что мне дал, изверг? — гневно вопрошаю я. — Воду, — пожимает плечами «Изверг», кажется, искренне недоумевая, — как ты и просил. Какие ко мне претензии? Тебе нельзя уже пить такими дозами. — Стар стал да немощен, да? — язвительно вопрошаю, криво ухмыляясь. — Нет, — пожимает плечами Агриэль. — Просто пора понимать, что ты гробишь себя этим. Ладно, в восемнадцать и в двадцать лет не доходило, но сейчас-то, поди, ума уже нажил. — Спорно, друг мой, спорно, — смеюсь я, возвращая покрытый конденсатом стакан. — Слушай, Деш, — Вел, состроив крайне жалостливое ебало, придвигается ближе, — может, в деревеньку сгонять? Ну, за кефиром там, али за рассолом, м? — За гильотиной, — тяжело выдыхаю, сжимая виски кончиками пальцев. — Не надо ничего, я сейчас встану. Как только дятлы в моей башке прекратят веселиться. — Пойду-ка я бульона сварю, — как-то странно изрекает демон, хмыкнув. — Бульон — лучшее лекарство в таких случаях. А ты пока себя в порядок приведи. Черт-те на что похож. Сказать, что мне пиздец — это ничего не сказать. В последний раз я чувствовал себя так паршиво… Ну, да. В день гибели Свята. Штормит настолько, что на ногах не устоять, зеркало в ванной кренится то влево, то вправо, пол плывет под ногами, а стены начинают какое-то странное движение по часовой. Побриться — это вообще что-то сродни подвигу всей жизни. Руки дрожат, моя позеленевшая рожа в зеркале расплывается. Ощущение такое, словно пьян я в нулину, и холодный душ нисколько не помогает протрезветь. От вкуса и запаха зубной пасты почему-то тошнит. Кажется, что шмотки насквозь провоняли запахом спирта, хотя они точно чистые, и вчера я их не надевал. Заимствую у Тверского шорты с футболкой, которые, к удивлению моему, спиртом не пахнут, хотя, казалось бы, им пахнуть должно все. Шатаясь и покачиваясь, натягиваю одежду на еще мокрое после душа тело, делаю пару глубоких вдохов и вываливаюсь-таки в коридор. Со стороны кухни пахнет гренками, бульоном и кофе. Тошнит. Мысленно уговариваю себя дышать поглубже и стараться игнорировать запах, захожу в кухню и сразу же, пройдя к окну, распахиваю, впуская в помещение свежий воздух, напитанный ароматом сирени и хранящий еще ночную грозовую свежесть. — Что, так гадко? — сочувственно интересуется Вел, похлопывая меня, до половины высунувшегося в окно, по плечу. — Голова кружится, небось. Ты присядь, присядь. Скоро полегчает. — Да мне по жизни легко, — выдыхаю, изворачиваюсь, и мы оказываемся лицом к лицу. — Ой, бля… — тянет Велиал. — А глазки-то соловьиные, блестят, — качает головой и улыбается. — Знаешь, ты очарователен, когда пьян. — По-моему, пьян ты, если несешь такую херню, — мотнув головой, протискиваюсь по стеночке и плюхаюсь на дальний стул. — Ну… — Вел тихонько посмеивается, разливая кофе по чашкам, — как знать. Но демоны не пьянеют. — Демоны и боли не чувствуют, — пожимаю плечами, глядя на пачку сигарет и раздумывая: закурить, или все-таки не надо. — Ты давно спланировал это? — Спланировал — что? — вроде бы удивляется Агриэль. Очень натурально удивляется. Будь я другим человеком, вероятно, поверил бы. Но я, к счастью, пока еще я. — Это, — развожу руками. — Какая интересная хуйня получается. Ты лично вмешался в судьбу смертного, прекрасно зная, что за это наказывают, и наказывают конкретно. Ко всему прочему, ты стремишься показать Михею, где его место, а сделать это можно только на уровне вашего руководства. Следовательно, ты будешь демоном, который встретится с архангелами, дабы указать им, где они проебали. Это, по определению, ничем хорошим закончиться не может, потому что князю тьмы не пристало общаться со светлыми, да еще и помогать им исправлять недочеты. Тебя твои же на кусочки разорвут. То есть в аду тебя не оставят, даже если и вернут туда, а в рай не пустят. Демон в раю — ну где это видано! Ты понимал, чем все обернется для вас с Филькой, и знал, что делаешь. Вот мне и интересно, когда ты все это спланировал. Когда знал уже, что будешь делать и в какой последовательности? — Стоя посреди темного кладбища, возле будущей могилы Святослава, я уже знал, как поступлю, — грустно улыбается он. — А ради чего это все?! — начинаю закипать я. — Ради чего эти жертвы?! Ты хоть понимаешь, что сделал добровольно?! Это же… Черт! Нет места, худшего, чем ад?! Да пиздеж все! Есть! Это человеческий мир! И ты… Ты даже не представляешь, что такое человеческая жизнь, что такое быть человеком! Это боль, болезни, старость, и смерть в итоге! На что ты променял бессмертие и далеко не последний титул в царстве тьмы?! На это?! — Я променял это на возможность быть с тобой, — очень спокойно отвечает Агриэль. — Демон-хранитель — это, как минимум, смешно. О том, что противоестественно, я даже не говорю. Навсегда с тобой меня бы не оставили, вернули обратно в ад рано или поздно. Демону не место за спиной человека, а ангелом я давно не являюсь. Остался только один шанс — быть наказанным и стать смертным. Это было очень просто. Ну, и, конечно, Михаэль. Я всегда, еще в бытность ангелом, ненавидел это двуличие, повсеместную ложь и законы, которым несть числа, но, если покопаться, к любому можно найти поправку. «Воздаст каждому по делам его»? Хорошо. Я огребу, лишусь даже своих потрепанных и прокопченных крыльев, но Михаэль тоже лишится своих. Он такой хитровыебанный? Гордыня, да? Если человек счел, что может сам решать, сколько ему жить и как умирать. А ангел, который решил, что может выбирать себе подопечных, меняя их, как перчатки — это не гордыня? Да это такая же гордыня! Вершитель чужих судеб, блядь! Пусть знает свое местно, еблан крылатый! А не знает — так я ему покажу. Да, мне тоже покажут, но, что поделать, если каждому по делам его — то каждому. — А у тебя не гордыня, если ты принимаешь такие вот решения? — плохо соображая, хмыкаю я. — У меня — не гордыня, — отмахивается Вел, ставя передо мной чашку. — У меня — бой за справедливость. А даже если и гордыня — ничего страшного. Я пока демон, мне простительно. Пойми: если я ничего не сделаю, они оставят все, как есть. Я просто хочу объективности. — И ради нее ты отказываешься от всего, — качаю головой, отпив кофе. — Это как-то… — Я отказываюсь от всего не ради нее, — улыбается Велиал. — Она не на первом месте, скорее — прицепом. Тебе сказать, или ты сам все знаешь и понял уже давно? — Я… — запинаюсь, понятия не имея, как ответить. Просто не могу сформулировать. — Ты знаешь, но не позволяешь себе верить в это, — помогает мне Велиал. — Ладно. Потом, когда все это закончится и устаканится, я скажу тебе, когда мы будем уже мало чем отличаться. Договорились? — я только головой качаю, усмехаясь и отводя взгляд. — Что? — вроде бы удивляется Вел. — Хитрый и расчетливый сукин сын, — тихо посмеиваюсь в свой кофе. — Ты все продумал. — Конечно, — криво ухмыляясь, пожимает плечами Агриэль. — Я же пока еще демон. — Доброе утро, — сияющий и улыбающийся Филька вплывает в кухню и плюхается на край подоконника. — А что это вы ссоритесь с самого утра? — Кто ссорится? — скептически изгибает бровь Вел. — Мы не ссоримся. Мы так общаемся. — Вы меня своими воплями разбудили, — жалуется пацан, потягиваясь и зевая. — А я так замечательно спал… — Оно заметно, — с глухим смешком сообщает Велиал. И, да, он прав. Сказать, что Филька выглядит сегодня значительно лучше — ничего не сказать. Он будто светится изнутри, сияет, и это сияние заполняет все пространство вокруг. Волосы снова посветлели, став почти пшеничными, и теперь кое-где завиваются спиральками. Глаза вновь стали глубокого зеленого цвета, такими же живыми, как прежде. Мертвенная бледность ушла, появился легкий румянец. Теперь это не просто симпатичный пацаненок. Это очаровательный юноша, каким был в нашу первую встречу. Причинно-следственная цепочка строится крайне медленно, и доходит до меня с конкретным опозданием, но, когда доходит… — Тверский жив? — голос хриплый и непривычно низкий, и губы облизнуть хочется. — Да жив твой не-гей, — смеется малый. — Что ему сделается? Спит, аки сурок. — Точно? — скептически хмыкаю я. — Слово чести демона, — лыбится Филя. — И знаешь, что я тебе скажу? — устраивается удобнее, закидывает ногу на ногу и, вытащив просто из воздуха здоровенный радужный леденец на палочке, силится весь его затолкать в рот, но получается хреново, потому, видимо, оставляет свои попытки. — Ему пора завести себе кого-то постоянного. Пропадает мужик. Смотреть больно. Вот почему ему, чтобы принять себя таким, каков есть, обязательно надо накатить, да побольше?.. Не понимаю я вас, люди, — раздосадовано качает головой и возвращается к борьбе с леденцом. — Его просто так воспитывали, — пожимаю плечами я. — Плюс мораль, этика, общественное мнение и все такое прочее. — Общественное мнение? — фыркает демоненок. — Да что до него умному, взрослому, самодостаточному человеку? Срать бы я на это мнение хотел. Если две трети общества составляют кретины и имбецилы, а оставшейся трети нет дела до других, потому что она занята устройством своей собственной жизни, разве же мнение такого общества может быть объективным? Кроме прочего, все общественное всегда славилось своей дурнотой. Вспомни хотя бы туалеты и столовые. — Тверский не такой, как ты, — качаю головой, все-таки решаюсь и закуриваю. — Он не умеет срать на общественное мнение. — Ну, ничего, — улыбаясь, кивает малый, довольно потирая руки. — Я его научу. Все у нас еще впереди. — Привет, — сонный Игорь заглядывает в кухню, и выглядит он вполне здоровым, разве что помятым немного. — А о чем это вы тут толкуете? — Да вот, мнение общественное обсуждаем, — улыбается Филька. — Хочешь поучаствовать в дискуссии? Я, например, считаю, что все это — фуфло. А как считаешь ты? — Я считаю, что твоя считалка работает не в том направлении, — отзывается Игорек, забирает у Вела из рук чашку и плюхается на стул подле меня. — Тебе до чужого мнения, будь оно личным или общественным, вообще дела быть никакого не должно. У тебя есть свое мнение, вот его и придерживайся. — Хорош умничать, товарищ следователь, — вроде бы дуется мелкий. — Поучать ты горазд, только сам своему учению не следуешь. Или, хочешь сказать, я заблуждаюсь? — хмыкает, изгибая бровь и пытливо уставившись на Тверского. — Не смотри на меня так, — вздрагивает тот, — дыру прожжешь. И, разумеется, ты заблуждаешься. Что мне до чьего-то мнения, если мозгов хватает, чтобы свое собственное сложить? — Забавно… — тянет Филя, соскакивая с подоконника и направляясь к Игорю. — Подвинься, мне дует там, — совершенно беззастенчиво приземляется к нему на колени, убирает свой леденец на край стола и отпивает из чашки Тверского. — Я вижу, вы поладили, — улыбается Вел одними уголками губ. — Еще бы мы не поладили, — смеется демоненок, обнимая Игоря — совершенно не дергающегося, спокойно это сносящего Игоря! — за шею и устраиваясь удобнее. На моей памяти, Тверский всего несколько раз подобное терпел, но это случалось по пьяни и, как правило, на его коленях я оказывался по его же инициативе. Ну, и, ладно, совсем недавно. Но он немного не в себе был, так что понять можно. А вот это, да еще при ком-то… М-да, чудеса — да и только. — У меня есть предложение, — подает голос Игорь, и это заставляет меня выйти из задумчивости. — Что, если я Фильку заберу с собой в город, а после пришлю к вам с документами от Валерки? Ну, если Свят действительно оставлял что-то ему. — Забирай, — легко соглашается Вел. — Мне спокойнее, когда вы вместе. — Тогда мы кофейку бахнем, и будем собираться, — довольно сообщает Фил. — Нечего время напрасно тратить. У нас его и так не шибко много. После завтрака, если это можно так назвать, ибо кроме кофе да минералки, нам троим ни на что смотреть не хочется, а шоколада, который требует малый, в доме нет, Филька с Игорем начинают собираться. — У вас все точно будет хорошо? — тихонько осведомляется Филька, встав на цыпочки и поправляя Велу воротник рубашки. — Ты только, если что, на рожон не лезь. Дождись меня, и тогда мы вместе поговорим с Сэмом. Ты же понимаешь, Она обязательно явится следом за Самаэлем. Дождись, пожалуйста. Даже так мы вместе сильнее. — Иди, — улыбается Велиал, перехватывая его за запястья, разворачивает и, подтолкнув в плечи, легонько шлепает по заднице. — Марш к Игорю, он ждет. И присматривай за этим смертным, ежели едешь с ним. Деша огорчится, если с этим следаком что-то произойдет. Филя уходит с явным беспокойством во взгляде, настороженный, немного взъерошенный… Забавный. Плюхается на переднее пассажирское сидение, пристегивает ремень, демонстративно оттягивая и говоря что-то Тверскому, а я выдыхаю, наблюдая сей процесс с крыльца. — Ты думаешь, все будет нормально? — закурив, опираюсь на перила, и осведомляюсь тихо, глядя вслед удаляющемуся автомобилю. — Ты о ком больше беспокоишься, — усмехается Вел, — о Тверском, или о Фильке? — О них обоих, — честно признаюсь я. — Они поодиночке — стихийное бедствие, а ты подумай только, что будет, если их объединить. — Каждый из них — и вполовину не такое стихийное бедствие, как ты в одиночку, — улыбается Агриэль и не целует — просто мимолетно мажет по виску сухими губами. — Эта парочка присмотрит друг за другом. Не беспокойся о них.