Глубокое море, лазурное море...

6.

Таинственной, сладостной полное жизни, Ты чисто в присутствии чистом его

«Как все, создай ты план», – гласила одна пьеса, и Акутагава его создал, простым до примитивности: прийти, отдать, посмотреть на реакцию. Убедившись в своей неоспоримой правоте, покинуть помещение и больше никогда не подходить к этому месту ближе, чем на несколько километров. Всё, finita. Второй план, который надлежало «сделать, погодя», был ещё тривиальнее первого и просто включал в себя использование Расёмона, так что подстраховка была более чем достойная. О том, что далее следовало «ведь оба ждёт провал», было решено не вспоминать. Повторив себе ещё раз пятнадцать, какой же это всё адский бред и как же всё это бесполезно, Акутагава поднёс кулак к двери. Рука немного подрагивала – следствие недавнего приступа кашля, не более. Раз. Два. Три. Зачем-то прочистив горло, он постучался. Открывать не торопились – ещё бы, ведь никого и не ждали. – А-акутагава? – напуганным Тигр не выглядел, изумлённым – весьма. Оно и не удивительно: не каждый день к тебе в гости заявляется человек, девяносто пять процентов встреч с которым заканчиваются дракой. Либо совместной, либо друг против друга. Либо совместной, плавно перетекающей в друг против друга. Итак. Привет? Нет, это тупо. Можно войти? Да, пожалуй, уже ближе к теме. – Ты один? Очень плохо. Настолько, что любой нормальный человек после такого захлопнул бы дверь прямо перед носом незваного гостя, но понятия «нормальность» и «Тигр», видимо, расхожи настолько, что Акутагаву пропускают внутрь. – Кёки не будет до вечера, если ты об этом. Разумеется, Акутагаве известно, что Кёки нет. Он же не идиот, чтобы тыкать пальцем в небо и наведываться к Тигру в случайный день в надежде найти его в полном одиночестве. Мероприятие и так не из приятных, не хватало ещё усугублять его присутствием посторонних лиц. Потом – хоть гибель богов, хоть апокалипсис. Сейчас им никто мешать не будет. – Так просто разрешаешь мне войти, – хмыкнул Акутагава, стягивая ботинки. – тигриное чутьё не рычит об опасности? – Оно бы рычало, если бы ты выломал дверь. – А вариант того, что это ловушка, ты не допускаешь? – Больно интеллигентно для ловушки постучаться и снять обувь. Это, между прочим, возмутительно. – Из нас двоих животное здесь не я, по-моему. – с негодованием бросил Акутагава. – Из нас двоих поговорить здесь пришёл ты, по-моему. – спарировал Тигр, хотя и без доли раздражения в голосе. – Чаю? Ответом послужил уклончивый кивок, едва заметный, но Тигра он явно воодушевил. Неясно, что именно в этом незамысловатом жесте заставило его так засиять и засуетиться, однако атмосфера вокруг внезапно стала в разы легче. Будто и не было никогда никаких недомолвок, и один из них просто пришёл к другому в гости. Молчание во время их совместной трапезы совсем не напрягало. Тигр не торопил, а Акутагава к причине своего странного визита переходить не спешил. И, наверное, обоих устроил бы такой расклад, если бы оба не понимали, что он просто оттягивает неизбежное. – Тигр. – на обращение среагировали моментально. Ну, естественно, оба ведь только и ждали предлога для разрушения внешнего спокойствия. Акутагава думал ещё ровно три секунды на случай, если ему удастся изобрести заход более оригинальный, но озарения не случилось, так что пришлось перейти сразу к делу. Из кармана плаща он достал чёрную коробочку – маленькую, размером с книгу небольшого формата, и протянул её Тигру. – Держи. Тигр растерялся. За годы работы в Детективном агентстве жизнь подготовила его к опасным расследованиям, битвам, ранам от Расёмона – да, на самом деле, вообще к чему угодно, но не… К этому. – Это… это мне?? – Ты видишь тут ещё претендентов? – Я не-... – озадаченный, он медленно потянулся к загадочной вещице и так же медленно взял её в руки. – Я просто… – Открывай уже, – цокнул языком Акутагава. Несмотря на усиливающееся замешательство, Тигр всё же опустил все лишние вопросы и повиновался. В бантике из шёлковых лент не было ровным счётом ничего особенного, да и распускался он в одно движение, но проводилась эта манипуляция с таким сосредоточенным выражением лица, что со стороны могло показаться, будто в комнате обезвреживают бомбу, а не вскрывают элементарную упаковку. Когда крышка, наконец, была поднята, вниманию Акутагавы предстала целая палитра всех тех эмоций, что выражают степень удивления от крайней до чрезвычайной и от невероятной до зашкаливающей. Внутри лежала пара перчаток. Нет, не так. Пара чёрных, кожаных перчаток, с тёплой меховой подкладкой. И, между прочим, со всеми целыми пальцами, в отличие от того убожества, что Тигр обычно носит на своих руках. Акутагава не может сказать наверняка, но в какой-то момент он, похоже, то ли моргнул, то ли ослеп, то ли опять потерял связь с планетой, потому что он серьёзно не помнит, как именно перчатки покинули пределы коробки и оказались у Тигра в руках. – Чем сверлить в них дыру, лучше бы примерил – не из музея взяты, – съязвил Акутагава, которого уже начинало порядком напрягать это неоднозначное молчание. Вздрогнув, Тигр мгновенно отвис и ускорил движения, и, честно, лучше бы всё оставалось, как было. Потому что когда отменная природная криворукость приправляется волнением – ни к чему хорошему это не приводит. Одна из перчаток полетела на пол. К ней в компанию едва не отправилась вторая, а ещё чашка, которую Тигр, нагнувшись, чуть было не сшиб со стола. Когда перчатка была поднята, он… Серьёзно?! – Ты что, только что… подул на неё?! – Правило пяти секунд!! – кончики его ушей горели: он прекрасно осознавал, какую глупость выдал, но, видимо, как всегда сначала совершил её и только потом подумал. – Чудовище, ты же не есть её собрался! – Ну, знаешь, в приюте, бывало, и хуже кормили, – непринуждённо протянул он, улыбнувшись так, словно речь шла о тарелке с рисом. Акутагава ошеломлённо моргнул и уже вдохнул было воздух, чтобы элегантным движением речевого аппарата сложить его как минимум в слово «идиот», как уголки губ опустились, и Тигр совершенно серьёзно добавил: – но доверенное мне я сохранил бы в целости. И вот он опять. Вновь эти реплики, брошенные наотмашь, и вновь их бесцеремонно кидают в лицо, как перчатки. Кожаные и чёрные, с меховой подкладкой, которые Тигр прямо сейчас-… Ощущение вакуума прервалось в тот момент, когда была надета вторая, и, кажется, вдох снова застревает где-то на уровне диафрагмы. Плеврит на такое спасибо не скажет. Акутагава пошлёт его к дьяволу. Предварительно прокашлявшись, разумеется. Но кашель потом, и дьявол потом, и всё на свете потом, в такой момент это не имеет никакого значения, и важно совсем другое. Только бы подошли. – Невероятно… Действительно – невероятно. Невероятно повезло: несколько часов кряду ходить по всем возможным магазинам, сломать себе всякое терпение, мозг и последние глаза, которые к концу дня уже видели три лишних миллиметра на двух абсолютно одинаковых моделях, чтобы в итоге… Сели идеально, словно сшитые на заказ. – Это… невероятно, – только и смог повторить детектив, продолжая разглядывать новый предмет своего гардероба. В реальность происходящего ему, похоже, всё ещё верилось слабо. – но… за что? – Сам же говорил, что мёрзнут, – отмахнулся Акутагава. – Я не в этом смысле… Стой, ты запомнил? Вплоть до выражения лица и неловкого движения корпусом, но Тигру об этом знать не обязательно. – Я выгляжу, как человек без памяти? – Ты выглядишь, как человек, который не будет обращать внимание на подобные мелочи. – Что за бред, Тигр, я не могу сказать спасибо?! Где-то на периферии сознания промелькнула странная мысль. Звучало нелепо, но спорить с ней неожиданно не получилось даже при помощи силы самовнушения. Это «спасибо» было не за спасение. – Дорогие, наверное… – Ну да, не базарная тряпка. – Я не могу-… – Если не примешь, клянусь, я тебя ударю. Забудьте сцену с его приветствием – вот это то, что действительно плохо. По вискам тут же вдарило осознание того, что с этой неосторожной фразой к чертям разлетелось всё. С другой стороны, всё – это, собственно, что? Нотабене: они друг другу никто. Ни друзья, ни товарищи, ни хотя бы соратники, даже с чисто формальной точки зрения – никто. Ни напарники. Ни, упаси Господь, партнёры. Никто. И они ничем друг другу не обязаны. Тогда в чём вопрос? Послышался смех. – Что смешного? – привычно нахмурился Акутагава, у которого потрясение от пережитого микроинфаркта смешалось с против воли возникшем чувством внутреннего ликования. – Вечно ты любишь портить момент! – Тигр изо всех сил старался не улыбаться; выходило откровенно никак. – С тобой как на минном поле: слово сказал и сразу приготовился, чтоб не попасть под горячую руку. – Но ты как-то руку набил, раз жив до сих пор. – в тон ему поддел Акутагава. Стабилизация обстановки не означала игру в поддавки. – Уж что-что, а лапы мне кое-кто набил основательно. – А ты думал, тебе с них сойдёт твоя инфантильность? – Это моя-то инфантильность?! – воскликнул Тигр даже громче, чем следовало. – Уж не ты ли две недели назад мне так пафосно заявлял, что спасением твоей души я подписал себе смертный приговор?! Спасибо, не знал, что его надлежало подписывать в перчатках, а то как-то некрасиво получается. Или это тоже часть великого плана? Интересные у тебя, однако, способы сжить меня со света, Рыцарь Печального Принципа! Раздражительно-громко хрустнули в ответ костяшки пальцев. Складывалось отвратительное ощущение, что скоро станет нечем крыть. – А сам-то! – вскинулся Акутагава, наугад выудив первый попавшийся аргумент. – Строишь из себя ангела, весь такой белый и пушистый, – (ну, тут, говоря по правде, и не поспоришь). – а, как выяснилось, целовать себя позволяешь кому попало! И кто бы знал, что он вытянет туза. – С чего ты взял, что я позволяю… – возмущённый, Тигр вдруг замялся, словно… Нет, не словно. Он правда стеснялся произнести то, что должно было последовать далее. Будь он в своей тигриной форме – наверняка прижал бы уши, как нашкодивший котёнок. Поначалу в это даже сложно было поверить, но он правда. Не боится дерзить, но, услышав такое простое слово «целоваться», правда краснеет, как маков цвет. И это просто потрясающе. – С чего ты взял, что я позволяю делать это с собой кому попало?! – Но мне же-… Акутагава осёкся. Он ведь правильно понял? Да? Или нет? Или Тигр вообще не воспринял это как что-то серьёзное? Нет, кто угодно, но он точно не мог так просто отнестись к… или всё же мог?! Какая ирония – столь долго бранить их взаимную телепатию и в итоге взывать к ней напряжением всех душевных сил. Но, судя по тому, что слышать она не желала принципиально, последний смех в этой комедии она решила оставить за собой. – Говоришь, с кем попало не целуешься. – Ты сам повторил мои слова, – и бог его знает, это он не захотел повторяться или же вновь опустил смущающее слово. – Что ж. – Акутагава встал из-за стола. – Тогда… Мысль пронеслась в голове быстрее, чем он успел шелохнуться – благо, остатки рассудительности проявили сочувствия больше, чем хвалёная телепатия. Нельзя. Даже думать – исключено. Цена ошибки слишком велика. Эксперимент окончен. – …тогда я пойду. Он даже не обернулся, да и ни к чему это было – какую из эмоций или что из телодвижений он не угадает? Вот глаза Тигра округлились и лихорадочно забегали в попытке понять, в чём именно он ошибся и как ему это исправить. Через секунду он вскочит на ноги и догонит его через три. Две. Одну. – Постой, – разворачиваться Акутагава не стал, но буквально спиной почувствовал, как Тигр одёрнул собственную руку, которой, скорее всего, хотел коснуться его плеча. – Спасибо. И за подарок – тоже. – Рад, что он пришёлся тебе по вкусу, – первую фразу, что бы она там ни значила, было решено проигнорировать. – Приходи… ещё? – А вот на это не рассчитывай. – тут же отрезал Акутагава. – Я сделал, что хотел, и сюда больше не вернусь. – и прибавил. – С меня взятки гладки. – Да, я… понимаю. Спасибо ещё раз. Его определённо пытались задержать, и вопрос даже не в том, зачем ему это нужно – Акутагава даже лезть в это не желает – а в том, на что он рассчитывает? Что ему скажут «ладно, это всё не всерьёз», натянут улыбку, как в паршивом водевиле, и предложат посидеть ещё? Ну да, конечно, а потом они дождутся Кёки и устроят совместное чаепитие, не забудьте позвать Мори-сана, чтобы тоже заценил. А Тигр всё глаз с него не спускает и наверняка судорожно пытается сообразить, как подступиться. Размышляет, подбирает ключ, тщится прочесть во взгляде Акутагавы хоть какую-нибудь подсказку – тот лишь внутренне ухмыльнулся. Что Тигр там хочет увидеть, там, в этой беспросветной бездне, на дне которой презрение перемежается с язвительным безразличием? Дрессировка Дазай-сана и годы работы на Порт впаяли эту маску настолько прочно, что её не нарушит даже тяжёлое ранение. Так что пускай себе высматривает, сколько душе угодно, – всё равно не угадает. Не разглядит. При всей своей проницательности – не поймёт, не сможет. – Знаешь, я… Неужели?! – …недавно прочитал одну книгу. Там говорилось, что чувства можно описать с точки зрения физики. – Физики? – зачем-то переспросил Акутагава и тут же пожалел об этом, потому что двухцветные глаза победоносно блеснули. – Ага! Закон теплообмена, – обрадовавшись проявленному интересу, он заговорил с живостью, чтобы только удержать внимание. – Дословно не воспроизведу, но смысл был такой: когда два тела с разной температурой соприкасаются, то тепло более горячего тела будет передаваться более холодному до тех пор, пока температура обоих тел не уравняется! По спине пробежали мурашки. И дело даже не в том, как боговдохновенно Тигр вещал, просто Акутагава абсолютно точно знает, кто автор этого фрагмента. – И… к чему это? – голос понизился сам собой. – Да так, ни к чему, просто… – Тигр тоже заговорил почти шёпотом. – Это очень красиво. Эти слова. – Ложь, Тигр, всегда красива, я уже говорил. Ошибки быть не может. – Не всё ложь, что красиво, я повторю. Они принадлежат... – Может быть, что и так. Акутагаве Рюноске.

Ты льешься его светозарной лазурью, Вечерним и утренним светом горишь

Наверное, когда ваша рука лежит на щеке у другого человека, а расстояние между вами минимум сантиметров, пытаться изобретать какие-то отговорки и оправдания просто смешно. Легче ли от этого факта? Ничуть. Когда Тигр медленно поднял свои невозможные двухцветные глаза, Акутагава замер в каком-то непонятном, сложноописываемом чувстве, более всего напоминающем… Страх? Нет, ни за что на свете – Тигр совершенно не заслуживает того, чтобы при одном взгляде на него так стремительно отступать, но он пасует, чёрт возьми, Рюноске Акутагава, безжалостный дьявол Портовой мафии – и, может быть, впервые в жизни – так откровенно пасует. Тигра хочется схватить за грудки и вжать в стену, чтобы он стоял как бездушная кукла, а не смотрел вот так. Но что-то глубоко внутри сиреной визжит о том, что это заведомый провал. И хуже не придумаешь, потому что довершить дело до конца парадоксальным образом не получается тоже. Что-то не так. Чего-то не хватает. … Ах, вот оно что. – Можно? Это… Катастрофа, вообще-то. В лице напротив нет ни смятения, ни страха, ни смущения – одно абсолютно омерзительное спокойствие, которое сейчас разнесёт Акутагаву в пух и прах, если он хоть что-нибудь не сделает, ибо он знает наверняка, что, трясясь, словно в лихорадке, он просто не сможет сию же секунду придумать хоть немного сносное оправдание своим действиям. Рассчитывать на рассудок бесполезно, когда организм чуть не бьётся в истерике от того, насколько ему непривычно, и жарко, и непонятно, что хочется вновь зайтись в кашле и потерять сознание, только на этот раз не просыпаться уже никогда и больше ничего никому и никогда не говорить, не слушать, не слышать, не испытывать всего… вот этого. Это ненормально – держаться за что-то так сильно, но Акутагава держится, держится за эту проклятую мягкую щёку как за спасительную соломинку, способную вытянуть его с последнего круга ада. И когда ситуация так критически ускользает из-под контроля, то это – полная катастрофа. Потому что, если прямо сейчас ответа не последует, то… – Можно. – и первые несколько мгновений Акутагава даже не в состоянии понять, действительно ли он услышал это спасительное слово или же оно ему почудилось в его горячечном бреду. Но, благо, чужая ладонь как нельзя вовремя накрывает его собственную – аккуратно, словно тоже спрашивая разрешения. И неожиданно для самого себя он оказывается совсем не против этих касаний, и они не кажутся ему ни оскорбительными, ни неуместными. Ему сейчас вообще ничего больше не кажется. Он просто преодолевает последние миллиметры между ними и целует, словно в забытьи. Сперва это и на поцелуй-то толком не похоже – простое соединение губ, мало чем отличающееся от того, что было там, на набережной. Хотя нет, всё же другое: более осмысленное, более трепетное, будто в подтверждение тому, что действительно можно. Акутагава, признаться, и сам не понимает, зачем ему это самое можно, если он легко способен взять силой и просто делать что заблагорассудится, но сейчас оно почему-то просто нужно. Нет, даже не так, оно вдруг становится жизненно необходимо, как воздух, которого, к слову, так страшно не хватает, но ведь один раз можно потерпеть. Слишком велик интерес к новому чувству – настолько, что Рюноске наконец расслабляется и обессиленно прикрывает глаза, позволяя себе задохнуться. Когда у Рюноске слабеют колени, он понимает, что его и так сомнительная «проверка» теперь совершенно летит к чертям. Когда он физически ощущает, как с каждой секундой слабеют колени у Тигра, который еле удерживается от того, чтобы рухнуть к его ногам, Рюноске просто перестаёт пытаться. Пытаться убедить себя в проведении какого-то там непонятно что доказывающего эксперимента, в то время как всего этого так просто и по-человечески хочется, потому что банально очень невозможно до одури хорошо. Чувствовать, как чужие руки доверительно ложатся на твои плечи – хорошо. Мягко, но настойчиво надавить языком на чужие губы, скользнуть им внутрь и сделать поцелуй глубже, полноценнее, взрослее – хорошо. И даже когда оба, за неимением достаточного количества опыта, тыкаются в чужой рот, словно слепые котята, это всё ещё восхитительно, и мутит сознание, и хочется продолжать: ненадолго отстраниться, провести большим пальцем по скуле и не переставая целовать – глаза, щёки, подбородок, уголки рта, снова вернуться к губам и не отстраняться до тех пор, пока глупые лёгкие опять не начнут дотошно напоминать о своём существовании. Не хочется признавать, но Тигр сейчас очень хороший, и отвечает самозабвенно, и льнёт с каждой секундой всё ближе, так что Рюноске позволяет себе ещё одну вольность и аккуратно, едва касаясь чужой спины, скользит свободной рукой вниз и, расположив её на талии, останавливается. Дальше – пока что нельзя. И, опьянённый новыми чувствами, он просто не успевает пресечь промелькнувшую надежду на то, что когда-нибудь станет можно. … И вдруг всё рухнуло. – Когда ты успел? Тигр испуганно распахнул глаза. – Когда. Ты. Успел?! Если сейчас и можно быть в чём-то уверенным, так только в том, что он всё услышал с первого раза. Тигр тот ещё идиот, но идиот на беду прозорливый и по воле какого-то бестолкового случая очень тонко его, Акутагаву, чувствующий. Он точно понял, о чём его спрашивают, не мог не понять – иначе бы не молчал. Но Тигр молчит, и это худший из возможных ответов. И, честное слово, Акутагава бы рассмеялся, присутствуй здесь хоть толика шутки. Кошмар какой, господи. Он только что влюбил в себя глупое тигрище.