Ворон в тебе

— Серьёзно? Почему? — Да никто адекватный не попадался. «Хванун единственный, кто тебя не бесит на работе», — вертелось в голове и цепляло крепче, чем должно. Так же, как однажды врезались вороны на ключицах, как случайные порезы после разбитых бокалов потрошили старые шрамы на бёдрах, как ласкал уши низкий рокот голоса по утрам. Как сотни других шипов ненароком задели выключатель сознания множество раз. Но если поначалу удавалось отмахиваться, то сейчас Хванун не мог ничего сделать. Или уже не хотел. И поэтому ничего не видел перед собой — ни пешеходов, ни автомобили, ни плитку тротуаров, ни зажигающиеся звёзды, ничего. Смотрел на реальность и видел вместо неё гипнотические обрывки запретных фантазий, наслаждаясь простой близостью как есть и жаром под рёбрами. Ё впервые окунулся в эти непонятные ему ощущения, всего лишь мысленно, и на мгновение померещилось, словно ничего красивее за эту жизнь он больше не испытает. Грёзы всегда слишком красивы, чтобы стать явью. Ким впервые не почувствовал желания запить ушедший день, забыться на дне стопки в надежде приблизить забвенный сон. За порогом квартиры слёзы вновь подбежали к краям век и незаметно заморгались. Ёнджо поставил чайник кипятиться и сел на подоконник, уставившись на панораму Тэгу. — Она будет ходить, — выдохнул он, обводя пальцем контуры неровного горизонта по запотевшему стеклу. Скоро дождь будет. Хванун использовал момент для любования прорисованным рельефом мышц, неотразимым изгибом силуэта, завораживающими движениями. Всё со спины, но хоть так, и пусть так. Пройдёт свирепая ночь, заветный сон унесёт это дурацкое нахлынувшее тяготение, всё станет по-прежнему. Или нет? Как величественный ворон, даже без напыщенного оперения, Рейвен медленно обернулся. «Людей читать умею», — проносится короткое воспоминание по мочкам ушей, спирая дыхание. «Сейчас тоже?» — скользит на языке не то с надеждой, не то страхом. Но этот опьяневший изнеоткуда взгляд, внезапный прилив крови к щекам и приоткрытые в нетерпении губы Ким знал наизусть. Ё не первый на этом месте, но первый в другом. Потому что когда Мэй проболталась, те слова в точности передавали любопытное ощущение, растущее внутри с самого появления во «Flame». Но Рейвен не подаёт виду и нагло играется с жертвой, неочевидно для неё и пылая от предвкушения очевидного продолжения. Хванун выдаёт себя и еле заметным вздрагиванием, когда Ёнджо подходит близко, якобы хочет просто достать чашки. Нет, так мучить его — слишком. Кажется, кожа тает под обжигающим прикосновением пальцев, будто рождённых заряжать тысячи шотов в час — а теперь это выстрел в череп напрямую. Взволнованный Ё боится пошелохнуться, но тут же сдаётся под слабой хваткой на шее. Ким никогда не церемонился ни с одним «милым мальчиком» на своей территории, но сейчас спешить совсем не хотелось. Да и куда, если в твоих руках бесконечность. Нежный поцелуй сгорал на губах, Рейвен мягко усадил пленника на тумбу и продолжил настойчивее, сбавив скорость. Хванун так походил на бьющегося в ладонях птенца — он никогда не заходил далеко, в глазах темнело от просчитанного до самых мелочей поведения Кима. «Покажи мне всё, что знаешь», — молила дрожь, то нарастающая, то облачающаяся в оглушительные разбеги поверженного сердца. Ёнджо кормился сладкой неопытностью, податливостью, хотя всё равно не мог сойти с ума до края — он другой. С ним хотелось осторожнее, бережнее, потому что этот раз — нечто большее. Но милый сам провоцировал срыв, царапая спину в нетерпении, читая хангыль влажным языком и сбитыми раскалёнными вздохами. Только Рейвен коснулся сокровенных полос на ногах сквозь разделяющую тела ткань, как Ё передёрнуло от колен до плеч, а необходимый кислород окончательно заменили очерченные подобно мраморной статуе губы. Танец — это такой же танец, где музыку создаёт трепет за рёбрами, сипящее дыхание и несказанные слова в запертых мыслях. Костюмы — к чёрту, здесь понятная лишь двоим обнажённая постановка. Запястья связаны занавесью горячего душа, границы между ты и я смывает стремительно, как и остатки трезвости. Ворон возносит с собой выше, к ободу спрятанной в набежавших тучах притягательной луны. Июльский ливень сливается перестуком с занятой ванной комнатой, где пар устилает всё от мнимой стенки до следующей, от иллюзорного пола до ложного потолка. Хванун пытается собрать утекающие из сознания буквы, но помнит лишь гласные. Рейвен привык к словарю боли, но ради Ё не даёт просочиться и капле ядовитых наклонностей. — А м-мы чайник в-выключили? — обессилев после всего, не очень разборчиво спросил Хванун и закутался в полотенце. Ноги так не подкашивались даже от многочасовых жёстких тренировок. Ким вернулся к непоколебимому хладнокровию, и внешне по нему никто бы не сказал, что в нём бушует. — Нет. Мирное чаепитие вовсе не вязалось с тем, что минуту назад кипело в соседней комнате. Ё приложился лбом к остужающему окну и выжидал, пока кружка остынет и тело наконец угомонится. Отныне спокойствие перешло на следующий уровень — там, где палящие бабочки крадут голод, предлагая приятную щекотку и головокружение. Влюбиться — болезнь, не иначе. Неизлечимая, таблеток от которой нет. Особенно, когда Купидон постарался и пронзил стрелой обоих. «Это ведь взаимно?» — трусливо спрашивал уже себя Хванун, повторяя взглядом Рейвена снова и снова. И опять запутался в трёх словах и знаке препинания, когда он приблизился и приподнял край полотенца, оголяя шрамы. Длинные пальцы порхали над ними, желая прикоснуться и боясь спугнуть. — Ты резал себя? Можно было сформулировать аккуратнее, более деликатно, но полушёпот смягчал прямолинейную хлёсткость. На неё и ответ нужен соответствующий. Ё сглотнул и обхватил разукрашенное тату запястье, опуская чужую руку на неизгладимые раны прошлого. — Да это так, давно. В средней школе. — Всё ещё хочешь это делать?