Ты там где должна быть

      Ночь в Бейкон-Хиллс была обманчиво спокойной. Город был небольшим, почти уютным на первый взгляд, но под этой тишиной скрывалось слишком много сверхъестественных приколов. С каждой минутой их становилось больше. И я всё чаще ловила себя на мысли, что тишина здесь далеко не признак мира.        Здание больницы снаружи выглядело современным и даже успокаивающим. Несколько окон светились мягким белым светом, будто кто-то внутри ещё пытался сохранить обычную жизнь. Интересно волки тоже ходят в местную больницу или привыкли справляться сами? Может во время полнолуния они вкалывают себе морфий, чтобы быть спокойнее. Интересно, какая доза морфия нужна, чтобы она подействовала на волка?        Я встряхнула головой отгоняя ненужные мысли.        Парковка была заполнена машинами. Ветер лениво перекатывал по асфальту сухие листья, и в этом движении было что-то бесконечно одинокое. Как и моё состояние сейчас, даже вечно недовольный Стилински с трудом скрашивает пустоту внутри меня.       Я на секунду остановилась перед входом.       Больницы всегда пахли хлоркой, спиртом и ожиданием. Не страхом, он приходил позже. Сначала всегда надежда, которая заставляет людей сидеть в коридорах часами, сжимая руки и веря, что всё обойдётся, почему-то в груди остро кольнуло когда я коснулась входной двери, такое ощущение будто раньше мне приходилось часто бывать в больнице, почему, я уже не вспомню, наверное это связано как-то с тем что я хорошо понимаю биологию.       Внутри нас встретил холодный белый свет. Люди в халатах быстро проходили мимо, погружённые в свои дела, в чужую боль, к которой, невозможно привыкнуть, но без этого здесь нельзя было работать.       Скотт и Кира уже ждали нас у входа.       Когда мы со Стайлзом подошли, Скотт сделал шаг вперёд. – Вы быстро, – тихо сказал он.       Его взгляд сразу остановился на мне.       Он ничего не спросил. Ни о том, как я. Ни о том, что со мной происходит. Но в его глазах было то самое выражение, которое я уже успела запомнить, вот эта присущая Скотту Макколу осторожная, сдержанная забота. От этого становилось одновременно легче и тяжелее.       Я кивнула ему в знак приветствия, даже как-то слишком быстро. Я уже научилась выглядеть нормально? Меня не покидает мысль о том, что я теперь местная городская сумасшедшая.        Кира стояла рядом. Её плечи были опущены, руки сжаты перед собой, и даже попытка улыбнуться выглядела слегка наиграно. В её глазах ещё оставалось разочарование  в перемешку с раздражением. Конечно, мы же выдернули их со свидания, я бы тоже была недовольна.        Но что-то мне подсказывает, для неё это уже стало частью жизни. Мне кажется, когда ты альфа, постоянно что-то случается и ты не можешь оставаться безучастным.       Я поймала себя на странной мысли: мы все здесь стояли с одинаковым выражением лица.       Люди, которые больше не рассчитывали на спокойный вечер.       Стайлз объяснил быстро. Без лишних слов.       Он говорил коротко, по делу, но я чувствовала, как с каждым словом напряжение внутри меня становится плотнее. Его слова звучали слишком просто для того, что я видела и чувствовала. Когда он закончил, между нами на несколько секунд повисла тишина. – Будет не просто, исходя из ситуации, – заключил Скотт       Его голос звучал ровно, но я заметила, как он сжал пальцы. Мы все старались держаться за действие. Пока есть план, есть иллюзия контроля. Я боюсь, что я что-то могла упустить, слишком мало информации для того, чтобы выяснить хоть что-то. Все это так давит, и я чувствую ответственность за тех с кем уже успела познакомиться и за этот город. Думаю это то чувство и ощущение которое присуще всем Дормантам, об этом и говорил мне Дитон в день нашего знакомства.       Мелисса МакКолл встретила нас у стойки регистрации.       Она сразу улыбнулась Скотту той улыбкой которая присуща всем матерям, знающих, что их ребёнок снова ввязался во что-то опасное… и всё равно не собирающихся его останавливать.        Похоже, помогать ему в странных ситуациях для неё уже стало частью жизни.       Но когда её взгляд остановился на мне, улыбка стала мягче.        В её глазах была усталость человека, который слишком часто сталкивается с чужой болью. И та редкая доброта, которая остаётся только у тех, кто, несмотря ни на что, не разучился сочувствовать. Я подумала она врач, но оказалось медсестра, которым как раз таки и достается больше всех.       Скотт объяснил ситуацию, без лишних деталей, Мелисса слушала, не перебивая.        Потом её взгляд снова вернулся ко мне. – За последнюю неделю никаких Томасов не поступало. Ты уверена, что именно его вы ищете? – спросила она.       Вопрос был простой и даже логичный, но внутри меня все сжалось, я ни в чем не уверена, я увидела то, что увидела.       Потому что я не была уверена ни в чём, ни в том, жив ли он. Ни в том, существовал ли он вообще. Ни в том, почему я его увидела. Связано ли это вообще хоть с чем-то, или у меня уже на почве тревоги развилась шизофрения.        Но я всё равно кивнула.       Потому что его лицо всё ещё стояло перед глазами. Потому что страх в его взгляде был слишком настоящим.       Мелисса задумалась лишь на секунду.       Её взгляд медленно прошёлся по нам – Скотт, Кира, Стайлз… и снова остановился на мне. Дольше, чем нужно. Я почувствовала это кожей. Сердце сбилось с ритма, она видела во мне нечто лишнее, ей придётся привыкнуть, вероятно я тут надолго.       Связка ключей звякнула в её руке. – Только будьте осторожны, – сказала она. – Если вас кто-то увидит, я могу потерять работу.       В её голосе не было раздражения. Ни попытки отговорить нас. Только усталое принятие того, что в жизни её сына давно перестали работать обычные правила.       Архив находился на минус первом этаже.       Ступени уходили вниз ровной линией, гладкие, светлые, без единой трещины. Здание оставалось новым – стекло, металл, аккуратные перила. Никакой ветхости, никакой мрачной таинственности.        Воздух тут менялся. Он не был тяжёлым, просто холоднее и суше. От чего становилось зябко, я схватила себя за предплечья нервно вздрогнув. Кондиционеры работали исправно, их ровный шум почти сливался с гулом ламп. Свет здесь казался чуть приглушённым, его намеренно сделали спокойнее, чтобы не утомлять глаза.       Мы разделились, чтобы быстрее просмотреть картотеки.       Я шла вдоль металлических шкафов медленно, проводя пальцами по их холодной поверхности. Металл отдавал холодом в кожу, напоминая, что здесь всё систематизировано и подчинено порядку.       Карточки были расставлены по фамилиям в строгом алфавитном порядке, с педантичной точностью, которая внушала уважение и одновременно вызывала раздражение, потому что этот порядок сейчас работал против нас.       А у нас было только имя.

Томас.

      Слишком распространённое, и слишком привычное, чтобы сузить круг поисков, и от этого оно казалось ещё более ускользающим.       Я вытянула ящик. Бумага внутри шелестела, я безнадежно и несчастно выискиваю всевозможных Томасов. Ума не приложу, что мы вообще здесь делаем. Это же просто невозможно. Мы даже не знаем к какому году прицепиться, такое ощущение, что мы просто теряем время. Мне стало не по себе от мысли, что я вторгаюсь в чужие судьбы.  – Это займёт очень много времени, если вообще возможно найти иголку в стоге сена, – сказал Стайлз где-то за моей спиной. – Найдём ли мы вообще хоть что-то?       Его голос звучал глуше обычного, и в нём отчётливо слышалась усталость. Раздражение он пытался скрыть, но оно проступало сквозь слова.       Я закрыла ящик чуть резче, чем собиралась, и металл глухо ударился о корпус. – Нельзя же сидеть сложа руки, – ответила я, ощущая, как в голосе появляется холод, которого на самом деле не было.       Я отошла в другой угол комнаты и открыла следующий ряд, не позволяя себе обернуться. Я знала, что если посмотрю на него, то увижу сомнение, и тогда оно станет моим собственным.       А я не могла позволить себе сомневаться.       Я углубилась в ряды шкафов, туда, где свет становился слабее и мягко рассеивался в холодном воздухе, а металлические поверхности отражали его блеклыми полосами. С каждым шагом прохлада ощущалась сильнее, и пальцы, скользнувшие по краю одного из шкафов, невольно вздрогнули от этого сухого холода.       Я шла медленно, стараясь сосредоточиться на звуке собственных шагов, на ровном гуле вентиляции, на шелесте бумаги в соседних ящиках, потому что любое движение сейчас казалось единственным способом удержать себя в реальности.       Стоило остановиться, и тишина начинала сгущаться, заполняя собой пространство вокруг и внутри, подталкивая к видению, от которого я пыталась отдалиться.       К мальчику, к его испуганному лицу и зову к маме.       И я не была уверена, что выдержу его ещё раз, если он появится так же ясно, как тогда.       Сердце внезапно сбилось с привычного ритма и забилось чаще, словно тело отреагировало раньше разума на что-то невидимое, на резкое, необъяснимое предчувствие. – Лекси.       Я замерла.       Голос был тихим, мужским, спокойным, он звучал ровно и уверенно, и именно это спокойствие заставило меня похолодеть. Я уже слышала его раньше – во время игры в лакросс, среди криков трибун и ударов клюшек. – Лекси.       Теперь он прозвучал ближе.       Я обернулась.       Позади никого не было, только ровные ряды шкафов, приглушённый свет и длинная линия коридора.       Я осторожно вышла из своего ряда, стараясь не привлекать лишнего внимания. Металл шкафов отразил меня размытой полосой, и на мгновение показалось, что отражение движется с запозданием.       С каждым шагом усиливался шелест бумаги, Скотт и Стайлз продолжали искать, переговариваясь вполголоса. Их голоса доносились приглушённо, обрывками фраз, и это живое присутствие должно было успокаивать, но вместо этого подчёркивало, насколько отчётливо я слышала другое.       Я снова шла на отчаянно зовущий голос, видимо то что произошло сегодня меня ничему не научило, хотя стоило признать, этот голос обладал каким-то гипнотическим действием, иначе, я не могу объяснить почему я снова наступаю на одни и те же грабли.        Незаметно выскользнув из архива, я осторожно прикрыла за собой дверь и двинулась вдоль по коридору, стараясь, чтобы шаги звучали как можно тише.        Я уже собиралась убедить себя, что всё это лишь игра воображения, реакция на усталость и напряжение, когда впереди, у самого поворота, заметила движение.       И тогда я его увидела.       Он стоял в конце коридора, там, где свет окончательно терял силу, и тени ложились гуще. Силуэт казался чётким, слишком реальным для воображения, и в груди болезненно сжалось от узнавания.       Мальчик. Тот самый взгляд, который нельзя было перепутать, особенно когда его образ застрял у меня перед глазами. Он смотрел прямо на меня.       Его фигура была высокая и худощавая, на вид ему едва исполнилось около двадцати, и всё в нём, от ровной осанки до аккуратно заправленной в брюки белой рубашки, говорило о спокойной уверенности, окружающее подчинялось только ему.       Он обернулся, и его серые глаза встретились с моими – холодные, спокойные, внимательные до предела, читающие каждую дрожь мысли и каждое колебание чувства. Внутри меня внезапно скопилась тяжесть, давящая, но в то же время притягательная, и дыхание на мгновение остановилось. – Томас? – тихо произнесла я       Он кивнул без спешки, и в этом кивке было не просто согласие, а спокойная уверенность, способная проникать глубже любых слов.       Я нахмурилась, а сердце ритмично ударяло, заставляя мысли путаться и теряться. – Я видела ребёнка, но ты… – сказала я стараясь придать голосу твёрдость, которой не ощущала внутри. – Это был я, – сказал он тихо – каждая интонация держала меня на краю – Я хотел, чтобы ты меня увидела.       Он сделал шаг ближе, и пространство вокруг будто сжалось, становясь тяжелым и давящим, так что каждый вдох давался с трудом. Его фигура оставалась неподвижной, но в ней скрывалась угроза, которую невозможно было игнорировать, и от этого сердце забилось быстрее. – Ты знаешь, Лекси, – произнёс он тихо, но с ледяной уверенностью, – точки, где боль оставляет след, видны тем, кто умеет смотреть. И я увтдел их… в тебе.       По спине пробежал острый холод, будто руки невидимого присутствия сжимали грудную клетку. – Кто ты такой? – спросила я, стараясь не дрожать, – и как ты смог так… проникнуть в мои мысли?       Он посмотрел на меня холодно, с жесткой ясностью, которая одновременно пугает и притягивает – и в его серых глазах горела невидимая ярость, направленная не на меня, а на весь мир, который когда-то причинял ему боль. – Мои родители умерли в Бейконе, – сказал он спокойно, и в голосе сквозила сила, которая могла раздавить любого, – их не выбирали, они просто оказались рядом с теми, кто разрушает всё вокруг, стая оборотней...       Я замерла, его слова ложились тяжелым грузом, и внутри всё сжималось от понимания того, насколько он уверен в том, что говорит.  – Ты знала, что дормантом можно стать не только по случайности? – продолжил он, делая ещё шаг ближе, и эта близость становилась почти физической, – Я вижу в тебе потенциал, и он слишком ценен, чтобы ты его упускала.       Он остановился всего в нескольких шагах от меня, и в этом расстоянии ощущалась угроза и одновременно приглашение, которое нельзя было отвергнуть. – Дорманты должны удерживать баланс, но баланс невозможен, если источник хаоса остаётся. Я не могу допустить, чтобы волк пустил свои корни в твоей голове.        Резкие и уверенные шаги позади меня заставили обернуться. Я увидела Киру, в этот момент она уже не казалась мне такой неловкой и беспомощной какой я её себе представляла. – Лекси! – её голос прорезал напряжение, – Отойди от него!       Её глаза уже светились, а воздух вокруг задрожал. Вдоль лезвия меча пробежала молния, и её энергия была настолько ощутимой, что по всему коридору пробежались искры. В этот момент я впервые увидела, что-то сверхъестественное в действии, то чему никто и никогда бы не поверил если бы я вдруг решила рассказать.       Она бросилась вперёд летя прямо на Томаса.       Он даже не сдвинулся, спина ровная, осанка холодная и уверенная, глаза серые, наблюдающие с такой ясностью, что в груди появилось ощущение опасности, которую невозможно игнорировать.       Он просто поднял руку и Киру отбросило назад с такой силой, что она ударилась о стену, сползла на пол, а энергия, которую она едва успела направить, мгновенно погасла, будто её никогда и не существовало. Она мгновенно потеряла сознание. А я лишь еще больше впечаталась в пол, в полнейшем оцепенении, без малейшей возможности пошевелить хотя бы пальцем.   – Кицуне, – сказал он спокойно, и в голосе звучала абсолютная холодная уверенность, – слишком нестабильны для этого мира.       У меня сперло дыхание, каждая клетка тела замерла, не понимая, как так можно подавлять силу другого, не прикоснувшись даже к нему. – Что ты сделал?! – выдохнула я, слова вырвались из меня с испугом, который я не могла скрыть.       Он медленно стряхнул невидимую пыль с рукава, движение почти ленивое, казалось для него это уже был обычный ритуал, а не демонстрация силы, и в глазах его мелькнула легкая тень иронии. – Временно подавил её силу, пойми Лекси. Я не хочу, чтобы ты боялась меня. Я тебе не враг, Я – друг.        Я с трудом удержала дыхание, и в голове крутилась тысяча мыслей, доверять ли этим словам, понимать ли тонкую грань между правдой и угрозой, которую он так искусно скрывает. – Скверное начало дружбы, не находишь? – как можно называть другом того, кто бросает людей в пол, словно они игрушки.       Он улыбнулся, чуть насмешливо, но в нем была такая уверенность, что внутри всё снова сжалось – Я могу доказать, – сказал он, протягивая мне книгу, – старая, потёртая, тяжёлая, но внутри неё то, что ты должна узнать, она поможет тебе.       Я взяла её, ощущая вес не только книги, но и смысла, который она таила. – Истории Дормантов, всех когда существующих, она раскроет твой потенциал, – проговорил он ровно, и в этих словах ощущалась власть и притяжение, – они не твоя стая, Лекси, они причина того, что люди умирают.       Я открыла книгу, чтобы быстро просмотреть, сначала буквы казались чужими, непонятными, словно тайным шифром, но постепенно они начали складываться в слова, стало ясно, только Дормант может ее прочесть. Что же тогда такого опасного в этой книге, если она так надежно зашифрована.        Он посмотрел прямо в мои глаза, и голос его стал ещё более низким, властным. – Сколько людей должно погибнуть, чтобы ты сразу начала мне верить?       Я промолчала, и молчание это стало громче любых слов, потому что в нём ощущалась невозможность ответа, страх и понимание того, что от моего решения теперь зависит больше, чем я могу себе представить. – Я даю тебе время, – сказал он. – Сделай правильный выбор.       И ушёл.       Я привела Киру в чувства и помогла ей подняться, она была ослаблена, едва удерживала равновесие, но шаг за шагом смогла передвигаться, будто каждый её мускул сопротивлялся слабости.        Мы вернулись в архив, и застали Скотта и Стайлза лежащими без сознания. Сердце замерло на мгновение, неужели это сделал Томас? Если со Скоттом всё понятно, то как он смог вырубить Стайлза, который является обычным человеком? Или темный лис оставил на нём отпечаток своей силы, невидимый, но ощутимый для таких как мы.       Кира быстро привела Скотта в чувства, и как только он сдвинулся с места, она обняла его, тихо шепча что-то, слова, наполненные тревогой и страхом, и рассказывала ему о Томасе, о той части диалога, которую успела услышать. – Стайлз, – я потрясла его за плечо, и веки дрогнули, затем медленно распахнулись. Он молча смотрел на меня, не произнося ни слова, и это молчание длилось долго, словно время замедлилось, фиксируя мгновение между нами. – Мне кажется, всем уже пора завязывать с потерей сознаний, – сказала я, стараясь придать голосу легкость, и на моем лице мелькнула улыбка, едва заметная.        Стайлз посмотрел на книгу, лежавшую рядом со мной, в его глазах мелькнуло удивление, непонимание и опаска одновременно. Мне пришлось объясняться, что её дал мне Томас в знак «дружбы» хотя я понимала, что это не просто подарок, а инструмент, возможно нужный мне для того, чтобы понять себя, свои силы, и, может быть, научиться ими владеть. – И он просто… дал тебе это? – недоверчиво спросил Стилински Я не ответила потому, что внутри меня уже росло другое чувство, сомнение, которое смешивалось с растущей настороженностью и пониманием того, что возможно Томас окажется прав.