Зависимые.

От лица Ирины.

      Всю ночь я провела в компании своего ноутбука, а мои пальцы порхали по клавиатуре в рабочем вордовском документе. В наушниках то и дело повторялись различные элементы с интервью, вопросы и ответы. Информации было более, чем просто достаточно, поэтому и мне потребовалось очень много времени, чтобы сделать из этой статьи «конфетку», как всегда любил выражаться Ваня. На столе было не менее трех полностью допитых чашек кофе, а часы показывали почти четыре утра, но это занятие меня приятно отвлекало от негативных мыслей. Устало потянувшись, я перечитываю несколько страниц своей работы и с довольным видом нажимаю «отправить». Выключив ноутбук, приподнимаюсь с дивана, разминая затекшие кости, и понимаю, что голодна. В моей диете под названием «стресс и хроническая усталость» не было места еде, потому что кусок просто не лез в горло, поэтому глупо было бы упустить такой шанс. Включив потолочную подсветку на кухне, я вытаскиваю из холодильника пачку молока и, отправив его разогреваться в микроволновку, я нахожу упаковку круассанов с ягодным джемом и присаживаюсь за стол, смакуя свой ночной перекус.       Завтра, хотя точнее, уже сегодня, мне снова предстояло посетить кабинет психолога. Сначала, я думала, что лучше его прогулять, будучи уверенной в том, что эти занятия, по сути – пустая трата и денег и времени. Но во мне взыграло чувство вины перед Мариной, которая все это время отчаянно пыталась мне помочь, а я поступала с ней, как самая настоящая дрянь. А еще, мне почему-то нравилась Валерия Сергеевна. Он не кидала жалостливых взглядов, не пыталась меня утешить, как это делали другие психологи. Она будто бы реально меня понимала, возможно, в силу своего молодого возраста, а может, по каким-то другим причинам. В любом случае, первое впечатление было намного лучше, чем от представителей старой закалки, которые пытаются с пеной у рта тебе доказать, что все твои проблемы не больше, чем просто выдумка больного восприятия. Поэтому мне было интересно, что же она будет делать дальше, и какими методами попытается воспользоваться. Да и мне самой надоело видеть этот мир в черном цвете. Я знаю, что спасение утопающего – дело рук самого утопающего. Просто пока я совсем не понимаю, где найти тот самый спасательный круг.       Не замечаю, как пачка десерта оказывается пустой, а молоко выходит почти не тронутым. Делаю пометку в блокноте о том, что нужно заняться поиском новой съемной квартиры, и, допив свой напиток, я отправляюсь спать, в надежде, что завтрашний день будет хотя бы ничем не хуже этого.

***

      – Так о чем мы с вами остановились? – вторгается в мой разум голос Валерии, хотя мыслями я вовсе далека отсюда.              Я тихо усмехаюсь, прикрывая глаза. Переживать эти моменты заново, значит резать себя без ножа. И она заставляет меня делать это снова и снова. О какой ремиссии может идти речь?       – Кажется после десятого класса. Что было потом?              – Потом мы попали в одну компанию. Стали общаться почти каждый день, но на тот момент у него была девушка. Однако знаки внимания, которые оказывают далеко не друзьям, всегда сбивали меня с толку. И если в десятом мы почти не виделись, и это позволяло мне игнорировать мои чувства, то тут была совершенно иная ситуация. Это грызло меня на протяжении полугода, и в итоге я сдалась. Написала большое сообщение, в котором отразила все, что я чувствую и думаю. Человеку, у которого была девушка. Исход, я думаю, абсолютно понятен. Мы перестали общаться вовсе.       Конечно, было трудно отпустить человека, которого морально ты привязал к себе уже довольно давно, поэтому меня ломало, откровенно ломало. Мама меня не понимала. Да я в принципе и не хотела ей ничего объяснять. Закрылась в себе, перестала общаться со всеми, из-за этого мы и начали ругаться каждый день. Папа видел, что ей только хуже из-за меня, и тоже подключился к этому кругу Ссоры-слёзы-мое замыкание. Там уже подходило ЕГЭ, поэтому свою энергию я решила направить туда. Потом все как-то закрутилось, завертелось. Прошли экзамены, результат меня не обрадовал, но и не сказать что расстроил. Пришло время к выпускному, хотя идти я на него ужасно не хотела. Мама настояла, я не смогла ее больше расстраивать. В общем, в ресторане мы оба накидались в хлам и переспали. Предсказывая ваш вопрос, нет, я ничего не помню и между нами ничего не завязалось. Я проснулась раньше его и просто трусливо сбежала. Сменила все номера, поступила в Москву и уехала из родного города. Встретила очередного мудака в университете, втянулась в эти недоотношения с ним, и вроде бы, забыла про свои чувства. Вернее, вовсю пыталась его забыть. Но конечно, это все слова. Я так же проверяла его социальные сети, спрашивала через одноклассников как он и тихо желала ему счастья. Надеялась, что смогу жить дальше, но он всегда грандиозно рушил мои планы. Так и в этот раз.       – Что вы хотите сказать? - интересуется Валерия Сергеевна, делая какие то пометки в своём блокноте.       – Он переехал в Москву. Его маме диагностировали остеосаркому, операция стоила крайне дорого, а здесь нашлась хорошая работа.       Я не знаю как, но он нашёл меня. Пришёл прямо к университету с букетом, и сказал, что был слепым идиотом. Что я - лучшая девушка в его жизни, и если мои чувства ещё сохранились, то он бы хотел начать нашу историю с чистого листа.       Конечно, сначала я не поверила. Но он настаивал, что та ночь, после выпускного была лучшей в его жизни, ухаживал за мной, привозил таблетки, когда я болела, и был готов даже на руках меня носить, только бы вернуть. Ну и, разумеется, я не смогла сопротивляться. Да и не хотела во все. Уже через месяц мы стали самой настоящей парой. Родители не поняли мой выбор, ведь они считали, что вернуться к тому, кто ломал тебя сотни раз – это бред. А я накричала на них, сказала, что они никогда меня не понимали, и что они худшие родители на свете.       – А какие отношения у вас сейчас?              – Никаких. С того дня я оборвала с ними все контакты, и по сей день мы не общаемся, – хриплым, от нахлынувших слез, голосом отвечаю ей, чувствуя как сотни костей обламываются внутри. Тема родителей, наверное, ранит меня гораздо сильнее, чем любые отношения.       – Но что вам мешает поговорить с ними сейчас?       – Мне стыдно. Они кругом были правы, а я вела себя с ними как последняя дрянь. Мне кажется, будет лучше, если я буду держаться от них подальше.       – Вы зря так критично относитесь к этому. Ваши родители любят вас несмотря ни на что - вы ведь их ребёнок. А от того что вы не общаетесь хуже не только им, Ира, но и вам. Попробуйте позвонить им. Поговорить. Сказать им, как вы их любите. Поверьте, вам станет легче. Я сама через это проходила.       Я хмыкаю, но свои мысли оставляю при себе. Любовь для моего нынешнего состояния - крайне сильное чувство. А я слишком слабая. Но конечно, я знаю, что девушка права. Не обязательно быть психологом, чтобы напомнить о том, что родители примут тебя всегда.       – Я вас поняла. Можно мне закончить? – скептически выгибаю бровь, делая вид, что меня нисколько не задел этот разговор, хотя девушка ударила точно в мое самое больное место. Брюнетка кивает, опять пометив что-то на задворках своего блокнотика. – В общем через пару месяцев после того как мы начали встречаться, я ушла на заочное, чтобы помогать ему оплачивать лечение матери, мы съехались и стали жить вместе. Его повысили, до руководителя, и дело пошло быстрее. Но и работы стало больше. Однако я ничего не замечала, у меня был прекрасный парень, которого я любила, ежедневный секс и перспективы. Мне казалось, что мы были счастливы. Но видимо я просто жила в иллюзиях.       Когда мы оплатили операцию его матери, он стал чаще прибегать к алкоголю, ведь молодость все уходила, а он в это время платил за операцию. Ну, я соответственно за ним. Тут мне превратились в таких себе Бонни и Клайда. Каждый день был наполнен тусовками, выпивкой, иногда мы могли что-то стащить из магазина, или убежать от полицейских, угнать чью-то тачку, будучи в хлам или целоваться на глаз у кучи зевак. Потом он решил, что и это скучно, подсел на наркотики. Экстази, гашиш, соль – он не мог остановится. Тут и начались проблемы, потому что в отличие от него, я не нуждалась в этом. И максимально старалась его огородить, но он бесился. Мы все чаще ругались, а после этого страстно мирились. Мне казалось так и должно быть, оправдывала его, ровно до того дня, когда он не оставил меня одну, со словами что я - «Жалкое подобие девушки, и меня можно захотеть только в состоянии крайней обдолбанности».       Сигнал, оповещающий о конце сеанса, выдергивает меня из собственных мыслей. Как ни странно, я даже не плачу. Мне настолько все равно, будто все рассказанное - сюжет дешёвой мелодрамы. Но нет, моя жизнь – хуже даже мыльной оперы. Валерия кидает беглый взгляд на время, после чего снова смотрит на меня.       – Ирина, можно на «ты»? – я киваю, принимая сидячее положение. – Я не буду говорить о том, что бороться с этим – это просто. Ты и сама прекрасно знаешь, что нет. Но первое, что я действительно настоятельно рекомендую сделать – это связаться с родителями. А еще лучше, навестить их. Родные стены, правда, лечат.       – Я попробую, - качаю головой и, не дождавшись ответа брюнетки, покидаю кабинет, аккуратно уместив в руках теплое пальто. Секретарша, кажется, Лиза, дежурно мне улыбается, но я не обращаю на нее внимания, оборачивая вокруг шеи плотный черный шарф, чтобы позже уткнуться в него носом. Сколько себя помню, всегда любила такие огромные и уютные вещи, в них почему-то, чувствуешь себя более защищенно. В помещение входит еще какая-то девушка, очевидно, тоже на прием к Самойловой. Я не успеваю заказать такси на домашний адрес, потому что на телефоне замечаю уведомление с номера Каринки, секретарши Тани, что Баринова срочно требует моего присутствия в офисе и просит приехать, как только я освобожусь. Закатив глаза, решаю пройтись пешком, потому что здание редакции находится недалеко от бизнес-центра, в котором сейчас находилась я. Попрощавшись с Лизой, я покидаю офис, тут же ежась от холодного потока ветра. С каждым днем холодало все сильнее, и я все чаще ловила себя на мысли, что пора сменить пальто на теплый пуховик. С моей способностью замерзнуть даже летом под одеялом, я рисковала свалиться с пневмонией еще о того, как начнет выпадать снег. Но уж лучше снег, чем бесконечные лужи и постоянно срывающиеся капли противного дождя. Зиму я любила. Эту атмосферу приближающейся череды и той магии, в которую нас заставили верить с самого детства. Детство кончилось, а приятные ассоциации остались. Только эта зима будет абсолютно другой. И я давно это поняла. Оказавшись в теплом помещении издательства, я чувствую, как жар разливается по моему телу. Щеки раскраснелись от холода, а руки стали почти ледяными. Потирая ладошки друг о друга, я вызываю лифт, по пути здороваясь с более-менее знакомыми лицами. Мое рабочее место полностью пустует. Это странно, потому что я думала, что Баринова назло мне отдаст его кому-нибудь другому. Но все мои личные вещи, любимая кружка с изображением героев какого-то мультфильма, которую мне подарили сотрудники на день рождения, моя канцелярия, которую я тоннами скупала в магазинах – все стояло на своих местах, будто бы никто и не трогал. В глаза бросается моя некогда любимая фотография нас с Вадей в красивой рамке. Я поджимаю губы, чувствуя покалывание в кончиках пальцев. Неприятно вспоминать об этом. Взяв рамку, кидаю ее в пустую урну и оставив пальто на спинке кожаного стула. Откинув назад пряди волос, кидаю беглый взгляд на дверь кабинета начальницы, но решаю, что пока не хочу видеть вечно недовольное лицо блондинки.       – Тук-тук, можно? – я аккуратно приоткрываю дверь в кабинет, втягивая носом запах свежего кофе. Офис всегда пахнет как-то характерно. И даже не смотря на то, что я не была в числе штатных сотрудников уже несколько месяцев, этот запах все равно ассоциировался у меня с работой. С постоянно кипящим процессом, шелестением клавиш, снующими туда-сюда сотрудниками, запахом типографской печати и свежими номерами на глянцевой бумаге. Эта атмосфера была при Ване. Сейчас же в воздухе чувствовалось острое напряжение. Смена власти очень многое изменила в этом месте, и теперь не было ни приветственных улыбок, ни доброжелательности. Все сидели уткнувшись носом в свои компьютеры, лишний раз не рискуя поднять головы.        – Я уже не начальник, чтобы ты меня об этом спрашивала, - упадческий тон Ткачева режет ухо. Его внешний вид ничем не лучше моего. Только если для меня это состояние уже давно стало чем-то стабильным, то видеть его таким потухшим мне не доводилось ни разу. Так выглядел человек, который потерял что-то важное, в его случае – любимое дело, которое, по сути, он и воздвиг. А спонсоры просто взяли, и отдали наш офис на растерзание Татьяне. Замечаю кучу коробок, расставленных по всему периметру помещения, наполненных различными вещами, принадлежащими Ивану.       – Куда-то собираешься?       – Да, хочу уволиться, - решительно произносит Ткачев, кидая в одну из картонных коробок свой ежедневник. Его действия резки, что выдает нервозное состояние бывшего начальника.       – Решение окончательное? – я вздыхаю, прислоняясь спиной на ребро темного стола. – Ты же создал все это. И так просто сможешь от всего отказаться?       – А что мне остается? – Ваня зарывается рукой в густые кудрявые волосы, как делает всегда, когда чем-то расстроен или очень сильно переживает. Он принимает точно такое же положение, как и я. Чувствую, что его состояние в принципе отражает мое. Два таких себе эмоционально подвешенных человека, которые сейчас находятся в жизненном тупике. – Она уже уволила почти всех, кого я нанимал. Думаю, ты следующая.       – Я не расстроюсь, - отмахиваюсь от этой мысли, потому что сама уже не раз думала о том, что в ближайшее время любимой девочкой для битья у Бариновой окажусь я. Просто с самого первого дня наше с ней общение не заладилось. Во многом потому, что Ваня давал мне больше свободы и пространства работы, чем другим. А Татьяну, любившую блеснуть своими талантами, почти никто не замечал, потому что она хоть и была старше, но ее методы всегда касались грязных подробностей чужой личной жизни. – Тебе стоило уволить ее до того, как она прогнулась под инвесторов.       – Какой смысл теперь об этом говорить?       Мы оба замолкаем, и в воздухе воцаряется оглушающая тишина. Настолько, что до нас доносятся стуки пальцев по клавиатуре других штатных журналистов, многих из которых сегодня я увидела первый раз в своей жизни.       – Значит, ищем новое место работы, и пропади оно все пропадом?       – Не знаю, Ир. Я ничего не знаю….       – Где Кузнецова? Я жду ее уже полтора часа! – в приемной раздается жесткий голос Татьяны, заставляющий меня закатить глаза.       – Иди, пока эта стерва тебя не растерзала, - вялым тоном говорит Ткачев, рукой указывая на дверь.       – Силенок не хватит, - я фыркаю, поднимаясь на ноги. Положив другу руку на плечо, я ободряюще его сжимаю, но сама прекрасно понимаю, что моя поддержка – всего лишь капля в море его проблем. Мы с ним до невозможности похожи. Рисуем какие-то идеальные образы у себя в голове, сами в них верим, а итоге, обжигаемся, потом утопая в собственной тоске. Но именно поэтому мы когда-то так хорошо сработались. – Я зайду еще к тебе.       – Удачи, - кисло улыбается Ваня, когда я покидаю его кабинет. В коридоре меня настигает испуганная Карина, которая летает по офису, чтобы выполнить все поручения Бариновой, которых больше, чем сотня, я уверена. Она поднимает на меня свои затравленные глаза, и я вздыхаю, пообещав девушке, что сейчас же зайду к главному редактору. Она благодарно улыбается и снова убегает в абсолютно противоположную сторону.       – А! Кузнецова, явилась все-таки. Не прошло и года! – язвительным тоном произносит Баринова. Я никаким образом не реагирую на ее слова, присаживаясь на стул и закидывая ногу на ногу. Лицо блондинки меняется, и она пытается натянуть на губы дежурную улыбку, хотя по мне, больше похоже оскал.       – Что вы хотели, Татьяна Олеговна?       – Похвалить тебя за статью, - блондинка деловито присаживается за свой рабочий стол, поправляя очки в золотой оправе. Если бы за образ стервы давали бы награду, она бы, несомненно, получила «Оскар». – Неплохо для человека, который полтора месяца ничего не делал. Но у меня все же есть к тебе замечания. Ну кто бы сомневался.       – Я слушаю.       – Все это, конечно, интересно, как они стали работать вместе, на кого учились, и так далее, но таких статей можно найти в интернете больше сотни. Читателям нужна же интрига, какие-то факты, которые никто о ребятах еще не знал. Не мне тебя учить.              – Иными словами «залезть в чужое грязное белье», - парируя я, понимая, к чему клонит редактор.       – Да.              – Нет.       – Что? – переспрашивает она, врезаясь в меня ледяным взглядом серых глаз. Вероятно, она специально переспрашивает, давая мне возможность поменять свою точку зрения. Может этот прием и срабатывает с кем-то, кто действительно ее боится, но по сравнению с тем, что я уже успела пережить – Баринова меньшее, из всех зол.       – Я сказала нет. И свою точку зрения менять не буду. Эти ребята – очень талантливы. И аудитория будет любить их, независимо от того, есть у кого-то из них девушка, жена или парень.       – То есть твое последнее слово – «нет»? – я киваю, про себя думая, что именно этого она от меня и добивается. – Тогда я вынуждена тебя уволить.       – Интересно, как долго еще ты сможешь увольнять тех, с кем у тебя просто не совпадают точки зрения? Не думаю, что инвесторы смогут долго терпеть в своем штате сотрудников, которые пишут свои статьи под копирку.       – Тебя в любом случае это уже не касается, - она натягивает на лицо мерзкую ухмылочку, скрывая за ней тот факт, что я попала в самую сотню. – За расчетом можешь подойти в понедельник. И передай Ткачеву, что я жду его заявление у себя на столе.       – Знаешь, - я приподнимаюсь со стула, останавливаясь в двери. Глаза блондинки заинтересованно впиваются в меня, и я вижу в ее глазах какую-то непонятную эмоцию. – Говорят, чтобы стать хорошим начальником, надо стать большой сукой. Стать сукой у тебя получилось, а вот хорошим начальником – вряд ли. Но я рада, что мне не удастся этого увидеть.       Я покидаю кабинет главного редактора, но, как ни странно, не чувствую никакого опустошения. А значит, я в кои веки поступила правильно.

***

От лица Валерии

      Когда дверь за последней, на сегодня, клиенткой закрывается, я устало откидываюсь на кресле, пряча лицо в собственных ладонях. Денек явно не из легких, но не потому что, некоторые клиенты приходят в одиночестве жаловаться на брак, когда должны приходить вдвоем, потому что в любых проблемах всегда виноваты двое. Надежда, а именно так зовут девушку, которая только что покинула мой кабинет, никак не могла смириться с тем, что быть замужем, значит быть «за мужем» и иногда уступать ему в каких-то мелочах. Типичная ситуация, в которую по статистике, попадает семьдесят процентов россиянок. Тем более, многие выходят замуж по молодости и по глупости, а потом совершенно не понимают, что с этим делать. Хотя, как по мне, или ты любишь или же нет. И делать ничего не надо. Но уж точно не мне судить тех людей, которых заносит в это кресло-кушетку. Моя задача помочь им и только. Потому что мне в свое время никто не помог.       На телефон приходит уведомление с адресом и временем, когда мне завтра нужно подъехать в офис Главкино. Все еще думаю о том, что зря я согласилась на это предложение Вячеслава, когда любой нормальный человек бы отказался. Но подсознательно мне хотелось снова его увидеть. Показать ему, что я не сломалась, а моя жизнь может быть прекрасной и без него. Это было по-детски, откровенно глупо для человека моего возраста и моей профессии. Но к сожалению, я все еще была женщиной. И я ничего не могла с этим поделать.       Моя история с Арсением Поповым берет истоки почти шесть лет назад. Все как в самых зачитанных книгах, настолько банально, что даже не понимаю, как я вляпалась во все это. Он – молодой актер, приехавший покорять Петербург после своего родного Омска, где был уже довольно популярен. В принципе, это логично. Попов был настолько органичен для культурной столицы, что мне всегда казалось, будто бы и никогда не жил на суровом севере. Даже манеры его были всегда идеальными, словно он потомок древнего дворянского рода, которого в наше время отправили по ошибке. И я – студентка выпускного курса, приехавшая из Риги в Россию, потому что меня выгнали из родного Вуза, и мне срочно пришлось искать место, где я могу закончить выпускной курс, чтобы получить диплом. Казалось бы, между нами нет ничего общего, и мы вообще не должны были встретиться. Но у судьбы на каждого свои планы, поэтому так случилось, что я влюбилась. До дрожи в коленках, или до бабочек в животе – каждый называет по-своему. Но я влюбилась в Попова настолько сильно, что растворилась в нем. Была только одна проблема – он всегда уходил и приходил только тогда, когда сам этого хотел. Арсений Попов стал моей головной болью. Импровизатор, чье имя на устах замирало у миллионов девушек сейчас, а тогда лишь мало известный актер, растекался во мне внутривенно, словно наркотик. И с этой иглы я слазила с большим трудом. И каждый раз, когда уверенным тоном я заявляла, что бросила, он снова появлялся в моей жизни. Такой идеальный, что аж тошно становилось.       – Я могу приехать?       – Не можешь.       – Скоро буду.       И так повторялась из раза в раз.

– Я скучал, - Арс целует мое плечо, отчего по коже несется целый табун мурашек. Ну конечно ты, блять, скучал. В очередных объятиях знойной блондинки, которая даже яичницу тебе на завтрак приготовить не сможет. – Ангел, ты чего молчишь?

Он называет меня своим излюбленным прозвищем, которое я просто ненавидела. Да и моя внешность от ангела была далека. Черные глаза и шоколадные волосы, да еще и идиотский характер – я скорее была произведением демона, чем ангела. Единственное, что связывало меня с этим высшим существом, это умение верно ждать. Ждать Арсения Попова в любой ситуации.

– Арс, зачем ты пришел?

– Говорю же, скучал, - он встает из-за стола, своевольно уходя в гостиную. Ну да, кто мы такие, чтобы нам отвечать.

Он позиционировал эти отношения, будто они были похожими на свободные. Арсений мог гулять с кем угодно, когда угодно и сколько угодно, возвращаясь ко мне, чтобы остановиться, сделать вдох, и двинутся дальше в своем охереть каком быстром ритме. Только свободными они были для него. Если бы я хотя бы взглянула на другого мужчину, пусть даже в сотню раз менее красивого, чем сам Попов, он бы убил сначала его, потом меня. Потому что Арсений Попов ненавидел ни с кем делить свою собственность.

– Уже уходишь?

– Да, у меня дела.

И мимолетно чмокнув меня в губы, Арсений Попов уходит, оставляя после себя только шлейф недосказанности, и сладкий аромат моей в него влюбленности.

Ты такая дура, Самойлова. Полная дура.

      Прошло уже много лет с нашей последней встречи. Я не следила за его успехами, запретила кому бы то не было говорить на тему Попова со мной, и выстроила бункер, в котором абсолютно не была места ни ему, ни кому-либо другому. Но я до сих пор помнила черты его идеального лица, запах его одежды и россыпь родинок, покрывавших все его тело. Их было ровно двести пятьдесят четыре штуки. И Женя был невыносимо похож на Арсения. Любой, кто знал актера лично, сразу бы понял, кто является отцом моего сына. Потому что они были буквально идентичны. И теперь мне предстояло встретится с ним снова. Любила ли я Арсения Попова? Несомненно да. Люблю ли я его сейчас? Хрен его знает. Обида во мне граничила почти с ненавистью к этому человеку, поэтому ответить на этот вопрос я могла вполне объективно. Но даже спустя столько лет, я чувствовала в воздухе этот шлейф того, что эта история еще не окончена до конца. Тяжело вздохнув, встаю из-за своего стола, абсолютно потеряв счет времени. Усталость давила на глаза, а мне еще предстояло потратить час на дорогу домой по самым длинным пробкам. Часы показывали почти девять, пока доеду, будет уже десять. Натянув свое пальто, не застегиваю его и прогрев машину заранее, я покидаю помещение. Лиза ушла сегодня намного раньше меня, поэтому пустота в коридорах не удивляет. Оказавшись в машине сразу включаю печку и настраиваю радио так, чтобы музыка звучала совсем негромко. В голове все еще царил рой мыслей. И даже автомобиль был тем же воспоминанием, как и множество других. Поэтому мне хотелось скорее оказаться в квартире и обнять Женьку, чтобы выбросить из головы мысли о Попове. И почему каждый раз, стоит мне поймать себя на мысли, что я, наконец, его отпустила, как он тут же врывается в мою жизнь снова и снова? Тряхнув головой, напоминаю себе, что сама вызвалась поработать с «Импровизацией», и могла бы уже давно отказаться, если бы действительно этого хотела.       Подпевая знакомой мелодии, доносящейся из радио, раздраженно ударю по рулю, очутившись в самом эпицентре пробки. Снова начинает моросить мелкий дождь, и я радуюсь, что хотя бы сижу в машине, в которой есть теплая печь.       В квартиру я вхожу, когда на часах уже почти одиннадцать вечера. Скинув ботильоны на каблуках, слышу заливистый детский смех и устало улыбаюсь. А через секунду Женя меня чуть ли не сбивает с ног, обнимая детскими ручками за ноги.       – Мама!       – Привет, котенок, - я улыбаюсь, присаживаясь на корточки, чтобы тоже обнять своего мальчика. Он выглядит уже совсем здоровым, а врач, который приходил сегодня, кажется, должен был его выписать. – Почему ты еще не спишь?       – Этот сорванец не хотел ложиться спать без тебя, - на пороге появляется уставшая мама. Видимо, Женек совсем ее измотал, но как говорит сама женщина, эти заботы ей только в радость.       – Это правда? – я улыбаюсь, глядя на сына, который коротко кивает, пряча свою мордочку у меня в волосах. Тепло разливается по внутренностям, и все болезненные воспоминая отходят на второй план. Этот мальчик – лучшее, что подарила мне жизнь. И в нем был весь мой смысл.       – Евгений, мама устала на работе, дай ей хотя бы покушать и передохнуть. Пошли-ка спать.              – Все в порядке, мам, - я встаю на ноги и, убрав пальто в большой шкаф-купе, поднимаю сына на руки, а он тут же обвивает мою шею своими маленькими ручками. – Я уложу его. Отдыхай.       Сын целует свою бабушку в щеку, и, помахав ей ладошкой, я отношу его в детскую, укладывая на маленькую кровать в форме машинки. Укрыв его детским одеялком, присаживаюсь на край постели, взяв с полки какую-то детскую книжку, которую всегда читаю ему перед сном.       – Мам, - перебивает меня ребенок, заставляя отвлечься от книжных страниц и посмотреть в синие глаза. – А когда мы поедем в Ригу?       – Тебе не нравится Москва?       – Ну как сказать, - издалека заходит мальчик, в точности напоминая мне своего отца. – Там мне нравилось больше. А тут у меня совсем нет друзей.       – Жень, я же тебе говорила – что здесь теперь наш дом. Пока мы не можем вернуться в Латвию, понимаешь? У тебя обязательно появятся друзья, здесь. Завтра ты пойдешь в садик, там много таких же веселых ребят, как ты.       – Обещаешь?       – Конечно, ты мне веришь? – малыш кивает, и я целую его в лоб, отмечая, что его снова пора постригать. Такие густые волосы явно достались ему не от меня. – А теперь ложись спать. У тебя должно быть много сил, чтобы завтра пообщаться со всеми ребятами. Я снова погружаюсь в чтение и не сразу замечаю, что ребенок уже уснул. Выключив ночник, я убираю книгу на место, но не спешу покидать детскую, наблюдая за мирным личиком Жени. Во сне он был таким безмятежным. Когда он был еще совсем крохотным, я могла отдыхать только в те редкие минуты его сна, потому что он был настолько беспокойным, что мне почти не удавалось заниматься ничем другим, кроме как укачиванием его на руках. Снова погружаюсь в воспоминания столетней давности, чувствуя внутри нечто непонятное.

Арсений сидит на моей кровати и что-то рисует в своем альбоме. Я любила наблюдать за творческим процессом Попова. Иногда мне даже удавалось побыть в роли его музы, и никто не знал о том, сколько рисунков брюнета лежат в моем тайнике. Кажется, Арс даже не слышал, как я зашла в комнату. Стараясь бесшумно ступать ногами по паркету, который холодит мои ступни, подхожу к мужчине, и аккуратно обнимаю его за плечи, стараясь разглядеть рисунок.

– Я соскучилась, - Попов улыбается, словно мартовский кот, и целует меня в макушку, перемещая к себе на колени. – Это кто? Очень красиво…

– Это - Евгений Арсеньевич Попов.

– Кто? – я смеюсь, чувствуя, как щетина Арсения щекочет мою кожу на лице. Это чувство настолько приятное, что мне хочется повторять эту процессию снова и снова. Его руки, усыпанные родинками – любимое место на всей планете.

– Наш будущий сын.

Я резко замолкаю, не ожидая от Попова такой откровенности. Приподнявшись на локтях, заглядываю в глаза мужчины, пытаясь понять, шутит ли он. Но по Арсению определить его настоящие эмоции невозможно. Его глаза совершенно серьезно смотрят в мои, отчего по коже бегут мурашки.

– Ты сейчас серьезно?

– Расслабься, ангел, - Попов смеется, и, перевернув меня так, чтобы я оказалась под ним, продолжает. – Я пошутил. Хотя потренироваться не помешало бы.

И он, вместо того, чтобы поцеловать, начинает щекотаться, заставляя громко вскрикнуть от смеха.

      Я сглатываю, не ожидав, что снова буду прокручивать эти моменты у себя в голове. По документам, мой сын звался Евгением Арсеньевичем Самойловым. Но было понятно, что он – вылитый Попов. Как Арс был похож на своего отца, так Женька был похож на него. Будто бы я не принимала никакого участия в его рождении.       Тихонько поднимаюсь с детской кроватки, прикрывая за собой дверь. Желудок недовольно сжимается, напоминая мне о том, что не мешало бы поесть хотя бы раз за день. Иногда я настолько погружаюсь в чужие проблемы, что забываю о себе совсем. Несвойственное мне качество, которое появилось только с наступлением материнства. Мама ждала меня на кухне с бокалом белого вина, к которому всегда питала слабость. На столе уже стояла заботливо разогретая тарелка с овощным рагу. Внутри потеплело от этого чувства, что о тебе беспокоятся. Утром мама улетала обратно, потому что мой отчим умудрился сломать себе ногу, и теперь она была нужнее там, чем здесь. И хотя очень часто мы с ней ссорились, не находя компромисса, я все же не представляла, как буду справляться одна.       – Во сколько у тебя рейс? – я присаживаюсь за стол, наливая вино в свой бокал.       – В пять тридцать, вроде бы, - жмет плечами женщина, вызывая у меня глупый смешок. Мама – настолько беззаботный и беспечный человек, что иногда меня удивляло, как она еще не оказалась где-то на Аляске или в гареме какого-нибудь шейха. Эта женщина с легкостью могла перепутать билеты и купить их не в ту сторону, или потеряться между двух стоек в аэропорту. Отправлять ее одну было рискованно, но у нас просто не было других вариантов. Как у нее могло родиться две таких не похожих друг на друга дочерей, я вообще не понимаю.       – Тебя отвезти?              – На такси доеду, - отмахивается женщина, пока я наслаждаюсь таким долгожданным приемом пищи. – Ты мне лучше скажи вот что. Зачем ты согласилась на эту работу?       – Я просто хочу посмотреть ему в глаза, - пожимаю плечами, стараясь сделать лицо максимально беспечным, будто бы мы говорим не про Арсения, а про погоду. Мама закатывает глаза, залпом допивая остатки вина в бокале.              – И кому от этого легче будет? Ему, тебе или может быть, Жене? Ты же изведешь себя всю.              – Не изведу, мам, - уже жалею, что рассказала ей правду. Мама никогда не умела поддерживать, она могла только ткнуть меня носом в мои ошибки и только. Наверное понятно, в кого я пошла такой странной.       – Себе то хоть не ври. Любишь ты его еще, по глазам вижу.       – Мам, хватит. Не люблю я Арса, ясно? Мне двадцать восемь лет, и я как-нибудь сама разберусь со своим сыном и с Поповым.       – И что, будешь говорить Женьке, что его папа летчик и умер героем?       – Надо будет – скажу, - я раздраженно отправляю посуду в посудомоечную машину, избегая того, чтобы смотреть в ее глаза. Ненавижу чувствовать себя уязвимой, пусть даже и при родной матери. – Спокойной ночи.       И пока женщина ничего не начала говорить мне вслед, я отправляюсь в свою комнату и подаю лицом в подушку, даже не снимая вещей. Как это обычно бывает перед важным днем, я чувствую, как внутренности сворачиваются в тугой узел, а перед глазами настойчиво всплывает темноволосый мужчина, которого я увижу уже так скоро.       Дура, самая настоящая дура.

***

      Отправив утром сына в детский сад, обещаю вечером сводить его в кафе-мороженое, чтобы только не видеть его грустных глаз. Сердце разрывается, каждый раз, когда в них встают слезы. Подъехав к зданию Главкино, я паркую машину на стоянке для сотрудников, рядом с каким-то огромным джипом, и, набрав в легкие как можно больше воздуха, я кидаю на себя последний взгляд в маленькое зеркальце, проверяя макияж. Темные тени, идеально подчеркивающие карие глаза, немного подводки для тонких стрелок и матовая помада – внешне выглядела лучше, чем внутри. На самом деле у меня немного тряслись колени и руки, но гордость шла впереди планеты всей, затмевая любые другие чувства. Покинув салон автомобиля, я одергиваю пальто, натягивая на губы яркую улыбку. Впервые за несколько дней в Москве выглянуло солнце, и мне хотелось верить в то, что это добрый знак.       – Здравствуйте, вы куда? – тормозит меня охранник, стоит мне подойди к контрольно-пропускному пункту.       – Меня зовут Валерия Самойлова, я коуч. Вячеслав должен был предупредить вас о моем приходе.       – Сейчас проверю, - мужчина заглядывает в какую-то тетрадь, лежащую у него на столе, и видимо, увидев в нем мое имя, пропускает меня внутрь, заранее указав, куда мне нужно пройти.       Немного заплутав, я решаю попросить помощь у какой-то девушки, которая удачно оказывается рядом, но мимо меня со скоростью света проносится какой-то низкий парень, или точнее, мужчина, с забавным хвостиком на голове, и Оксана, как гласит ее бейдж, не успевает мне ответить, перекидываясь на него.       – Матвиенко, ты что тут творишь?       – Да это не я, это Арс! – оправдывается Сергей, разводя руки в разные стороны. Его глаза устремляются куда-то за мою спину, после чего он продолжает. – Вон он, у него спроси, че он начал.       – Арсений, что за фигня?       – Да я тут причем?       Я вздрагиваю, чувствуя, как тело покрывается миллионом неприятных мурашек, не то от страха, не то от давно забытого чувства. Я прекрасно знаю, чей это голос. Даже спустя столько лет мне не удалось его забыть. И когда я резко разворачиваюсь лицом к мужчине, то сталкиваюсь с ледяным взглядом двух синих, как море, глаз.       И утопаю в них, как будто в первый раз.