Зависимые.

От лица Лера.

«Нужно обязательно хоть раз в жизни полюбить, иначе вы так и будете думать, что это прекрасно».

Сергей Есенин.

      Плакать из-за Арсения Попова было не ново. Давиться собственными слезами, пряча всхлипы в мягкой подушке тоже. Но я не думала, что плохие привычки возвращаются через года, когда тебе казалось, что все уже закончилось. В соседней комнате спал сын. Маленькое отражение Арсения в моей жизни. Мальчик, который с трудом лёг спать, потому что боялся, что его мама снова расплачется, а его не будет рядом. Мой маленький герой, который не знает, что его отец стоял сегодня буквально в нескольких миллиметрах от него самого. Хотелось верить, что Арсений не понял, чей это сын. В его глазах была сотня вопросов, но он не озвучил ни одного из них. Ушёл, тихо извинившись передо мной и моим мальчиком. С такой растерянностью в синих глазах. Меня ломало, выворачивало наизнанку от чувства вины и боли. Я ненавидела себя за то, что вру, и Попова за то, что он вообще до этого довел.       Раньше я не знал, что люблю тебя…Да кому ты врешь, Попов?!       Такие важные для меня слова в тот момент почти ничего не стоили. Столько лет полного затишья не прошли бесследно. Верить Арсению было для меня табу. Кому угодно, только не ему. Поэтому одна часть упорно твердила, что Арсений просто играется со мной, как это было раньше. А вторая до слез хотела верить в лучшее, оправдывая это тем, что я все равно его люблю. Каким бы человеком он ни был, и какие поступки бы не совершал. И осознавать это было неприятно. Потому что Арсений Попов – это моя единственная болезнь. Это было правдой, как бы отвратительно она не звучала. Мои чувства, как некая опухоль. С годами становятся все больше и больше, пока в итоге, не убивают тебя. Как и любая женщина, я тоже хотела полноценную семью. Просыпаться по утрам, не желая покидать родных объятий, от легко поцелуя в висок. Готовить завтрак на троих, наблюдая за своими сонными мужчинами, которые бы наперегонки чистили зубы. Спорить, кто в этот раз сможет отвезти ребенка в детский сад, а потом возвращаться домой, зная, что тебя ждут две пары синих глаз, идентичных, как две капли воды. Ходить в парки, кафе и ездить на море в те редкие минуты заслуженного отпуска. Но эта картинка была лишь в моей голове. Реальная жизнь куда суровее даже самой страшной сказки. Арсу бы слишком быстро надоела эта идиллия. Его душа требовала спонтанности. И меньше всего на свете бы мне хотелось, чтобы наша семья была для него «запасным вариантом».       Как мне завтра ехать в офис «Главкино»? Как смотреть в синие глаза и не чувствовать себя самой настоящей идиоткой, какой я и являлась на самом деле? Неприятный холодок пробегался по спине, стоило мне только подумать, что Попов узнает правду. Тогда я рисковала потерять еще и сына. Чертова взрослая жизнь оказалась труднее, чем мерещится нам в подростковом возрасте. Тогда мы думаем, что взрослым быть круто, готовы горы свернуть. Конечно, я не жалела ни о чем. Все мои теплые воспоминания так или иначе были подарены Арсением. Я любила их, и если бы меня когда-нибудь спросили, хотела бы я вернуться в прошлое и все исправить, мой ответ был бы совершенно очевидным – нет. Все остальное запутала лишь я сама. И сейчас за это и расплачивалась.

***

      С самого утра день идет наперекосяк. Сначала я спросонья проливаю кофе на свою любимую бордовую блузку, которая мало того, что превращается в одно сплошное кофейное пятно, так еще и крайне болезненно обжигает кожу, заставляя меня чуть ли не разреветься от боли. В итоге мне приходится перерыть почти весь гардероб, чтобы выудить оттуда единственную отглаженную вещь – черное платье футляр, которое я не надевала уже больше сотни лет. Потом я не успеваю приготовить завтрак сыну, и мы начинаем опаздывать в его детский сад. Женя послушано молчит, зная, что лучше не лезть мне под горячую руку. А мне завыть хочется от безысходности. Даже накраситься я не успеваю, хотя после вчерашней истерики мое лицо выглядит отвратительно опухшим, словно его жалила целая стая ос. Видимо, вселенная решила отыграться на мне за все человечество, иначе объяснить эту полосу невезения я не могла. Такое ощущение, что сегодня весь мир был направлен против меня. В том, что дальше будет только хуже – я не сомневалась.       Детский сад оказывается закрыт, потому что ночью это здание затопило из-за сильного ливня, который обрушился на Москву этой ночью. Будто бы погода плакала вместе со мной. Администрация конечно же не успела предупредить всех об этом происшествии, поэтому мы столкнулись с огромной очередью из недовольных родителей и их детей. Часы показывали почти девять, а значит, мне не оставалось ничего, кроме как взять сына  с собой в этот треклятый офис, где почти каждый мог заметить, что Женя похож на Арсения, как будто бы одинаковые капли воды. Оставить его было не с кем. Но я уже настолько успела устать от этого дня, что единственное, чего мне хотелось – чтобы он просто скорее закончился. Как и этот сложный эмоциональный период, который принесла наша встреча. Лучше бы ее не было.       - Жень, пожалуйста, сиди здесь и никуда не уходи. Ты меня понял? – я смотрю в синие глаза ребенка, который сжимает в руках свою любимую игрушку, без которой никогда не покидает дом. – Я сейчас зайду в это кабинет ненадолго, а потом вернусь. Никуда не уходи, понял?       - Да понял я, - недовольно морщится ребенок. Честное слово, когда дело касается каких-то правил, он превращается в самого Арсения. Хотя, я тоже была хороша. Видимо, Евгению сильно не повезло с генами. – Я уже не маленький.       -  Ну прости, котенок. Мама просто переживает.       - Прощаю, - улыбается ребенок, чмокая меня в щеку мокрыми губами.       Вздохнув, натягиваю на лицо более-менее адекватную улыбку, и захожу в кабинет Дусмухаметова, напоследок подмигнув Жене. Раз начала тонуть, из этого дерьма мне все равно так просто не выбраться. Я слишком хорошо знала законы жизни, чтобы слепо надеяться на лучшее.       - Лера, чудесно выглядишь, - улыбается Вячеслав.       - Спасибо. Извините, можно я возьму лист бумаги и карандаши – у меня там ребенок сидит, чтобы он не заскучал, пока мы беседуем?       - Конечно, - Дусмухаметов вытаскивает из стола несколько листов А4 и три или четыре цветных карандаша, протягивая их мне. Благодарно улыбнувшись, отдаю эти мелочи Женьке. Рисовать он очень любил, и получалось у него довольно неплохо для четырехлетнего ребенка. Возможно, это просто замыленный взгляд матери. Но когда я вспоминаю рисунки, которые каждый день мне вручала младшая сестра Регина, мне кажется, что у Евгения все же есть творческая предрасположенность. Ну конечно, его отец ведь Арсений Попов, чему тут удивляться. – Никогда бы не сказал, что у тебя есть ребенок.       - Я так не респектабельна для матери?       - Скорее, просто молода.       Я хмыкаю, присаживаясь напротив мужчины. Протягиваю ему все материалы и отчетности, которые должна был сдать сегодня, потому что буквально через два три дня импровизаторы отправлялись в гастрольный тур.       - Что можешь сказать о ребятах?       - Мое мнение нисколько не изменилось. И без меня у них вышел отличный коллектив. Единственное, что меня смущает – внутренне они поделены на свои двойки по театрам, в которых выступали раньше. Но не могу сказать, что это плохо.       Я в устной форме рассказываю мужчине о том, какие мелочи успела заметить и как можно сглаживать их маленькие творческие конфликты, без которых нельзя обойтись ни в одном рабочем коллективе. Не чувствую ни грусти, ни тоски от того, что вынуждена прощаться с этими стенами и с коллективом импровизаторов. Да, они несомненно классные ребята, но я все же взяла на себя слишком много, когда решила, что смогу вот так просто заявиться сюда, чтобы показать Попову, кого он потерял. В любом случае, эти ребята останутся для меня теплыми воспоминаниями о моей работе, не более того.       - Могу ли я рассчитывать на тебя, если мы возьмемся за еще один проект? – спрашивает Вячеслав Зарлыканович. Я хмыкаю, заранее зная, что больше я сюда – ни ногой.       - Время покажет.       Я улыбаюсь и, попрощавшись с мужчиной, покидаю кабинет. Женя все так же продолжает рисовать на листе. Замечаю рисунок маленького мальчика с широкой улыбкой на губах, который держит в руках большой футбольный мяч.       - Мама, смотри, что мне дядя нарисовал. Красиво, да?       - Красиво, котенок, - я улыбаюсь, потрепав сына по густой шевелюре из темных волос.       - А я смогу так же рисовать?       - Конечно сможешь.       На губах сына расплывается довольная улыбка. Он отдает мне свои рисунки, которые я бережно складываю в сумку, после чего подшиваю их в специальный альбом, где храню все работы Жени. Понимаю, что должна зайти и попрощаться с ребятами. Я обещала еще поговорить с Антоном, которому были интересны всякие психологические штучки. Но именно сейчас это было так не своевременно. И зачем Арсу потребовалось все так усложнять?       - Мам, я кушать хочу, - недовольно тянет Женя, то расстегивая молнию на своей зимней курточке, то застегивая ее обратно. В этом не было ничего странного – подгоревшая овсянка явно не предел мечтаний ребенка. Взяв малыша за руку, спускаюсь с ним в столовую корпуса, замечая там Павла Волю, который мерно отпивает кофе из своей кружки.       - Неужели твой карапуз? – спрашивает мужчина, когда я подхожу к нему, чтобы поздороваться. Воля – еще один ценный приобретенный знакомый, в стенах этого храма искрометного юмора.       - Я не карапуз!       - Да что ты такое говоришь. Как тебя зовут?       - Женя, - гордо сообщает мальчик.       - А меня Дядя Паша, - Воля протягивает ребенку руку, и тот с жаром ее пожимает. Наблюдаю за этой картиной и немного умиляюсь происходящему. Павел Алексеевич легко располагает к себе не только взрослых, но видимо, и детей тоже.       -  Я знаю, я вас по телевизору видел.       Мужчина поднимает на меня свои карие глаза, на что я пожимаю плечами. О чем идет речь, если любимый канал после «Карусели» у Евгения это «тнт»? Пока ребенок разговаривает с резидентом камеди, я покупаю у буфетчицы картофельное пюре с сосисками и апельсиновый сок. Кажется, ребенку так понравилось общаться с Волей, что он даже отсаживаться не захотел. Мужчина показывает ребенку всякие фокусы, вызывая у него полнейший восторг.       - Паш, а можно тебя попросить посидеть с ним тут немного? Мне нужно к ребятам зайти.       - Иди, посмотрю я за твоим хулиганом. В конце концов, не Попову же с ним нянчиться. Меня передергивает от взгляда, которым одаривает меня Павел. На секунду возникает ощущение, будто бы он догадался. Но потом я списываю все на свою внутреннюю паранойю. Откуда Воле знать нашу с Поповым историю?       Набравшись смелости, я заставляю себя появиться в гримерке у ребят. Здесь все как обычно. Только вот внутри у меня словно пожар бушует. Дотла выгорает все, что годами копилось в израненной душе. Арсений замечает меня первым. Потому что больше здесь нет никого. Его синие глаза выглядят покрасневшими, будто бы он не спал всю ночь. Он словно не моргает, а я не могу выдержать его взгляд. Потому что вчера был переломный момент для нас обоих. Кажется, самое время поставить точку в нашей истории раз и навсегда. Только сердце почему-то не хотело принимать этот факт к сведению. Сейчас я была надломлена, как спичка. Мне хотелось бросить все и обнять его. Вдохнуть родной запах. Уткнуться носом в шею и никогда больше не отпускать. Такой Арсений выглядел слишком по-домашнему. Таким я знала его до того, как о нем стали писать в журналах. И мне хочется закричать. Так громко, чтобы стекла разбились. И я не выдерживаю этого взгляда синих глаз. Не после всего того, что между нами произошло.       - Почему ты не сказала мне, что у тебя есть сын? – он останавливает меня к тому моменту, когда моя ладонь ложится на дверную ручку.       - Ты не спрашивал, - резко отвечаю я, стараясь не дышать. С каждым разом держаться все труднее. Остатки самообладания уже не выдерживают этой борьбы. – Тем более, вряд ли бы это что-то изменило. Наша история давно подошла к своему концу, Арс.       - Если бы это было так, ты бы не отвечала на мой поцелуй в тот вечер, когда я забрал тебя из бара.       - Я была пьяна.       - Врать ты не научилась все еще.       - Арсений, хватит, пожалуйста.       - Просто скажи мне, что больше не любишь. Что ты счастлива. И я тебя отпущу.        Я смотрю в его глаза, снова с трудом сдерживая свои слезы. Все должно было быть наоборот. Вся эта чертова история должна была быть наоборот. Сказать глядя в глаза человеку, которого реально любишь о том, что давно его забыл – почти невозможно. Психология человека такова. И он узнает, если я солгу. Потому что знает меня, как никто другой на этой планете.       - Я больше не верю в любовь. Но не поверишь, я счастлива. А что ты думал? Что я буду днями и ночами убиваться по тебе? Смирно сложив руки, буду просто ждать, когда ты нагуляешься? У меня началась новая жизнь, и в ней нет места тебе.       - Ты уходишь от ответа. Снова, - браво, в точку.       - Теперь-то ты понимаешь, как это больно, да? – моя улыбка пропитана болью. Она настолько вымученная, настолько пустая, что у любого, кто мог бы ее увидеть, прошелся бы неприятный холодок по коже. Обычно, такие улыбки бывают у душевнобольных. В этот раз нет противостояния глаз. В этот раз есть лишь противостояние двух душ, которые никак не желают уступить друг другу. Но сказать «я больше тебя не люблю» у меня просто не поворачивается язык. Слышу, что дверь в гримерную открывается. Сюда вваливаются остальные ребята, о чем-то споря. Но все их слова пролетают  мимо моих ушей. Не существует ничего, кроме сердца, с каждой секундой обливающегося кровью все больше. Я хочу его простить. Но не могу.       - Мы помешали? – деликатно спрашивает Антон, переводя глаза с меня на коллегу.       - Нет. Лера просто зашла попрощаться, - сухо отвечает Арсений. Я закусываю губу, чувствуя себя ужасно неуютно в сложившейся ситуации. Хочется расплакаться, а мне нужно улыбаться, будто с моей жизнью все в порядке. Попов уходит из гримерной. И только сейчас я позволяю себе сделать глубокий вдох, попытавшись сморгнуть слезы.       - Блин, так непривычно теперь будет без этих всяких психологических штук, - бодрый голос Матвиенко заставляет меня поднять на него глаза. – Лер, ну ты хоть заходи иногда.       - Так может тебе на сеанс записаться, раз так понравилось? – шутит над ним Шастун, закидывая длинные ноги на кофейный столик.       - Если это поможет заставить его сменить прическу, я сам лично его туда запишу, – поддерживает друга Позов. Слушаю их реплики вполуха, фальшиво улыбаясь, только бы никто не заметил моего подкошенного состояния. Антон громко смеется, чем заставляет Матвиенко недовольно ворчать насчет того, что импровизаторы уже достали шутить над его прической.       - Придурки.       - Мама! Дядя Паша обещал мне показать настоящую мышеловку, представляешь!       Я резко прихожу в себя, когда вижу темноволосого мальчика, который бежит мне навстречу. В гримерке становится неестественно тихо. Сразу несколько пар глаз наблюдают за этой картиной с немым удивлением. Прикрываю глаза, мысленно считая до десяти, чтобы не напугать ребенка своим нервозным состоянием. Черт возьми, почему у меня вечно все происходит через одно место!? Я перевожу взгляд на Волю, который пожимает плечами.       - А я что? Я ничего! Он такие глаза сделал, я не мог отказать, у меня Роберт такой же, - оправдывается мужчина. Я закатываю глаза. Отцовское обаяние сделало свое дело. Слышу смешок со стороны Шастуна, переводя туда короткий взгляд. – Зато смотри, какое поколение растет.       - Дядя Паша, а ты можешь сделать так, чтобы я в «мышеловках» сегодня не участвовал? – Матвиенко пытается спародировать кота из мультипликационного фильма Шрек, но выходит у него это слабо. Хотя Женя негромко хихикает. И Антон с Димой тоже.       - Нет, моя бородатая малышка. Я могу тебе только волосы вместо сыра положить.       - Очень смешно, -  фыркает Сергей.       - Ту не смеяться надо, Серег, а плакать. Малой, пошли со мной.       Беспечно чмокнув меня в щеку, ребенок убегает за Волей. Его синие глаза блестят, в ожидании очередной шалости. А я тупо смотрю им вслед, находясь будто бы в каком-то пространственном в вакууме. Даже чувство тревоги притупляется, потому что кроме смятения сейчас, я больше ничего не ощущаю. Какое-то состояние аффекта, хотя ничего из ряда вон выходящего не произошло. Все как всегда. Я просто послала Арсения, а он снова все запутал. Эта история стара, как мир. Только теперь у нее были гораздо более тяжелые последствия. Поэтому будет лучше, если сейчас немного повеселится с комиками, только бы он не видел меня такую растерянную и надломленную. Дети не должны страдать из-за ошибок родителей.       -  Не знал, что у тебя есть ребенок.       - Простите, что не написала эту новость на «Яндексе», - я закатываю глаза, опираясь спиной на черную столешницу. Шастун усмехается, занимая точно такое же положение.       - Воу, ты чего так нервничаешь?       - Потому что только ленивый сегодня не спросил у меня то же самое. Что в этом странного?       - Просто неожиданно. Я думал тебе не больше двадцати трех, - Антон пожимает плечами. Я фыркаю, но потом меня пробирает на смех. Защитная реакция организма. У меня аллергия на грубую лесть. И на перепады в настроении Попова.       Меньше всего хочу, чтобы меня накрыла истерика, подобно вчерашней. Подумать только, самообладание, накопленное за долгое время, рухнуло буквально в один момент, будто бы его никогда не было. Я отлучаюсь в уборную, чтобы хоть как-то привести себя в порядок. Набрав в ладони холодной воды, окунаю лицо, чувствуя, как кожа покрывается мурашками. Благо, на мне нет ни грамма макияжа. Руки трясутся, как будто в эпилептическом припадке. Ноги тоже. Ступни, пусть они и спрятаны за теплыми сапожками, холодеют, заставляя чувствовать меня дискомфорт. Уцепившись руками за раковину, поднимаю на себя взгляд в маленькое зеркало. Хотелось бы мне сказать, что я молодец. Только почему-то взгляд потухший. И его не скрыть ни макияжем, ни фальшивой улыбкой. А в голове только один вопрос. Стоило ли это того?       Когда я возвращаюсь обратно, своего сына застаю в компании трех импровизаторов, и их ведущего. Воля разрешает ему нажимать на кнопки шокеров, из-за чего Шастун периодически дергается, сдерживая нецензурную брань. А Женя смеется так заливисто, что я не могу сдержать улыбки, видя, насколько он доволен. Дмитрий и Сергей подшучивают над коллегой. Такое ощущение, что здесь не один ребенок, а сразу четыре.       Может, не было ничего плохого в том, что мы пришли сюда вдвоем? Но стоит мне об этом подумать, в съемочном павильоне появляется Попов. Конечно. Вселенная не могла бы на это не отреагировать, да? Я избегаю прямых взглядов на него, но чувствую надобность в том, чтобы поскорее увести отсюда Евгения Арсениевича. Однако, успеть мне не удается. Потому что едва сын замечает  его, то с какой-то невообразимой скоростью забирается к нему на руки, заставляя меня напрячься. Раньше я не знала, что значит «сердце ушло в пятки». Сейчас, кажется, впервые поняла смысл данного высказывания.       - Мама, это тот дядя, который мне рисунок нарисовал. Дядя Сеня, а ты сегодня придешь к нам в гости?       Сглатываю, чувствуя, что в любой момент мои ноги могут просто перестать держать меня. «Дядя Сеня» режет меня по ушам, а улыбка, с которой ребенок ожидает ответа от импровизатора, заставляет все внутри похолодеть. Перевожу глаза на Попова, сталкиваясь с не менее пристальным взглядом с его стороны. По-моему, в помещении стало очень тихо. Кажется, будто время остановилось. И только между нами происходил какой-то молчаливый диалог, нарушать который не решается никто.

От лица Ирины.

После событий, описанных в последней главе.

      У жизни, оказывается, просто дерьмовое чувство юмора. Или же я просто не понимаю ее шуток. В любом случае, появление бывшего молодого человека на пороге своей съемной квартире мне оценить по достоинству не удалось. Потому что Вадим – последний человек, которого я хотела видеть здесь. Тем более, после того, как мне показалось, что я вроде как смогла оставить все в прошлом, и начать жить дальше. Описать то, что творилось у меня внутри – невозможно. Как будто вокруг закончился кислород. Воздуха не хватало, от страха начало парализовывать конечности. Если бы я захотела убежать, все равно бы не смогла. Ноги как будто приросли к месту. Внутренности свернулись в узелок, а к горлу подступил ком. Вихрь воспоминаний вскружил мою голову, и почему-то, в данную секунду мне не удалось вспомнить ничего хорошего. Только то, что заставляло меня ненавидеть человека, стоящего напротив еще больше.       - Что ты тут делаешь? – мой голос дрожит, как и руки, которые я пытаюсь унять. Его лицо, такое родное, такое любимое сейчас на расстоянии вытянутой руки от меня.  Характерный запах Аксенова – мужской гель для душа и леденящий ментол, сейчас заполняет мои легкие. Сердце пропускает несколько ударов.       - Ты не рада меня видеть, родная? – на его изогнутых губах рисуется улыбка. У меня переворачиваются все органы.       - Не рада. Поэтому спрошу еще раз: что тут делаешь?       - Ну, малышка, я просто соскучился.       - А по двум полоскам на тесте ты не соскучился?         Я не знаю, откуда у меня еще берутся силы на сарказм. Возможно, это просто ответ моего организма на стрессовую ситуацию. В любом случае, пока это лучшее из того, что я могла сделать. Только я слишком хорошо знала этого человека. Просто так он отсюда не уйдет. Не надо было так быстро убегать от Антона.       - Ир, ты опять все усложняешь. Я просто захотел тебя увидеть, мы ведь не чужие люди. Тем более, в этой квартире есть еще и мои вещи.       - Уже нет, - резко отвечаю, замечая, как Вадим начинает сокращать дистанцию меж нами. Черт, я даже двинуться с места не могу.  – И мы давно уже чужие люди.       - А ты, я смотрю, смелее стала. Но мне нравится, знаешь?       Я резко хватаю ртом воздух, чувствуя, как озноб пробивает все мое тело. Мне страшно. Если он сейчас находится под действием психотропных средств, то я очень сильно рискую, нарываясь на его агрессию. Сейчас я смотрю на него и не понимаю, что нашла в нем, во что могла вообще влюбиться. Тот Вадим, с которым я сидела за одной партой и тот, что сейчас стоял передо мной – совершенно разные люди. И это, несомненно, пугало. Насколько просто, оказывается, алкоголь и наркотики способны изменить сознание человека. Он подходит почти вплотную, и стоит ему занести руку, как дверная ручка опускается вниз, а на пороге появляется Антон. Понятия не имею, что он тут делает, но так сильно я еще не радовалась никому и никогда.       - Ир, ты забыла фотоаппарат. Я помешал? – его глаза врезаются в фигуру Аксенова. Кажется, он понял все совсем не так, как оно было. Страх настолько затуманил мой мозг, что я никак не могла прийти в себя.       - Да, длинный, помешал. Не видишь, я со своей девушкой разговариваю? – скептически оглядывает Шастуна Вадим.       - Я не т-твоя девушка, - сквозь зубы цежу я, понимая, что все превращается в какую-то дешевую мыльную оперу. Еще немного, и паника накроет меня с головой, а паническая атака для меня хуже всякого кошмара.       - Да брось, Ир. Не так сильно мы и поругались. Я же люблю тебя.       Антон переводит взгляд на меня. Испуганно заглядываю в изумрудные глаза, пытаясь понять, верит ли он словам Вадима или нет. Меня будто бы тянут за руки в разные стороны, грозясь разорвать надвое. Как настоящее и прошлое, и самое главное, я не понимаю реакцию организма на возвращение того человека, которого безбожно любила всю свою короткую жизнь. Вроде бы, столько месяцев единственное, что я хотела – это увидеть его. Почувствовать его запах. И сейчас его появление – столь не своевременная вещь, что хочется спросить у создателя книги моей судьбы, в какой момент нужно смеяться?       - Слушай парень, я не знаю кто ты, но, по-моему, тебе лучше уйти.       - Это ты кто такой? Принес сумку, молодец. А теперь вали отсюда.       - Прекратите оба, - я хватаю воздух ртом, понимая, что мне не хватает кислорода. Сердце заходится в крайне бешеном ритме, как обычно бывает при приступах тахикардии. Еще немного, и я рискую грохнуться в обморок. – Уходите. Просто оставьте меня одну. В глазах темнеет, и я резко сажусь на стул, стоящий в прихожей. Шум в ушах становится настолько громким, что я почти ничего не слышу, сосредотачиваясь на правильном дыхании. Как там меня учили? От одного до десяти или наоборот? Чертовы мысли смешиваются в кучу, из-за чего я начинаю чувствовать, что теряю связь  с внешним миром. Дверной хлопок пугает меня еще больше. Чувствую, что слезы выступают на глазах, а легкие горят таким неистовым огнем, от которого я задыхаюсь. Теплая ладонь касается моей руки, и это единственное, что я чувствую на остатках сознания.       - Блять, Ира, дыши, - мужской голос эхом отдается в моей голове. Расплывчатая черная точка перед глазами чем-то напоминает Антона. Я пытаюсь сфокусироваться на лице, замечая зеленоватые глаза. – Смотри на меня, Ира. Давай же!       Отчаянно пытаюсь смотреть на лицо импровизатора, чувствуя, как его руки держат мои.       «— Ира посмотри на меня! – слова Маргариты Сергеевны доходят до меня сквозь вату в ушах. Я ничего не понимаю, возможность дышать с каждой минутой кажется все меньше и меньше. – Смотри на меня, считай от одного до десяти на каждый вдох! Ира!»         Один. Вдох. Выдох. Два – нахожу глазами точку, фокусируясь на ней. Три – вдох получается спокойнее предыдущих. Пять – лёгкие начинает отпускать. Семь – тело согревается. Десять – дыхание выравнивается и страх отступает. Я снова вижу Антона. Замечаю на его щеке красный след, а потом перевожу взгляд на наши руки. Мои ногти впились в его ладонь, оставив на ней кровоподтеки. Пиздец, Ира. Худшего и быть не могло.       - Прости, - я отпускаю его руки, чувствуя себя ужасно ослабшей. Еще и чувство вины решает появиться именно сейчас, так совершенно не вовремя.       - Все в порядке. Ты как?       - Жить буду, - слабо отшучиваюсь я. – Спасибо тебе. Большое.       - Не за что. Давай, тебе нужно встать.       Антон помогает мне подняться на ноги, хотя они все еще ужасно трясутся. Легкие полыхают, а лицо щиплет от накативших слез. Импровизатор помогает мне сесть на кухне и протягивает стакан ледяной воды, который я принимаю, благодарно ему кивнув. Из ниоткуда появляется Люций, жалобно начиная тереться об мои ноги.       - Он тебя ударил? – осторожно интересуюсь я у Шастуна, с грохотом ставя стакан на стеклянный стол, потому что руки трясутся, словно я заядлый алкоголик.       - Не успел, - отмахивается Антон. Момент, когда Аксенов покинул мою квартиру просто прошел мимо меня. Видимо хлопок двери имеет к этому прямое отношение. Какого черта ему вообще надо было тут появиться? После полугода полного молчания. Это отвратительно – когда появление одного человека способно настолько сильно тебя измучить. – Кто это был?       - Я не хочу об этом, Антош.       Уменьшительно-ласкательное прозвище срывается с языка само по себе.       - Серьезно? Этот парень мог сделать тут с тобой все, что угодно, если бы я не пришел. А ты говоришь, что не хочешь об этом?       Зеленые глаза импровизатора становятся холоднее. Обычно улыбающийся парень сейчас был серьезен настолько, что меня пробирала дрожь. Но мне и так чертовски хреново. Я больше, чем уверена, что сегодня не смогу уснуть, потому что буду ворошить в памяти осколки прошлого.        - Да, не хочу.       - Как знаешь. Я, пожалуй, пойду. Отдыхай, ладно?       - Антон! Шастун, подожди!       Но Шастун уходит, оставляя меня наедине с моими мыслями и с моими страхами. Не могу найти в себе сил просто встать со стула и побежать вслед за парнем. Устало уронив голову в ладони, я не громко всхлипываю. Только все более-менее устаканилось, и конечно, судьбе потребовалось сделать так, чтобы я перестала рассчитывать на многое. Такое ощущение, что я в черном списке у белой полосы. Касаюсь затылком спинки кровати и тру веки. Осознаю, что не хочу утопать в прошлом, но ведь оно всегда будет со мной. Вечный багаж из плохих воспоминаний. Всегда было интересно: изобретут когда-нибудь аппарат, который мог бы стирать память? Я с удовольствием воспользовалась бы им, но стёрла выборочные моменты своей памяти. Именно те, от которых внутри всё крошится осколками к ногам.  Оставила бы только самые радостные, потерять которые не хочется никогда. Тишина. Она опять будто режет ножом. Теперь я еще обидела Шастуна. Прекрасно. Просто прекрасно!       Мне хочется кричать, крушить все в округе. Но сил хватает едва ли доползти до своей спальни и рухнуть на нее без сил, подтягивая коленки так, чтобы свернуться в маленький комочек. За что судьба так отыгрывается на мне?! Я только начала чувствовать вкус к жизни. И Вадиму нужно было прийти ровно в тот момент, когда я встретила парня, который мог бы заменить его. Ненавижу плакать. Ненавижу чувствовать себя слабой и утопать в жалости к самой себе. Была ли  я рада его увидеть? Ни черта подобного. И как после такого можно верить, что все, что ни делается – все к лучшему? Что вообще хорошего может быть в такой ситуации?       Кот ложится в мои ноги, смотря на меня так жалостливо. Сердце сжимается, и я снова захожусь в приступе всхлипов. Чертова Москва! Не нужно было сюда возвращаться. Не нужно было так все усложнять. Осталась бы в Воронеже, не пришлось бы сейчас выворачивать свою душу наизнанку. Жаль, мозги начинают работать только после того, как ты уже наступил на грабли, хорошенько об них приложившись.

***

        Как бы я не хотела, чтобы утро наступило — оно наступило. В самом ужасном виде. Внутри будто бы все разбилось на мелкие осколки и впивалось в органы до упора. Но это состояние настолько вошло в привычку, что обращать на него неумеренное внимание было бы глупо. Последние полгода  каждый день был таким; жизнь уже вдребезги раскололась на части и теперь я не удивлюсь ничему плохому, что случается. Такое ощущение, что я попала в какую-то пространственную матрицу и застряла здесь, без права выхода.       Вставать с кровати мне не хочется. Выходить из комнаты тоже. Но голодный кот, который героически перетерпел эту ночь будучи абсолютно не кормленным, жалобно мяукал, носом утыкаясь в копну моих волос. Только это заставило меня соскрести себя с кровати. Тело неприятно ломило, как будто всю ночь я провалялась где-нибудь на сеновале. Выйдя на балкон, я достаю из пачки сигарету. Но вместо расслабления, получаю только очередную порцию горечи. Такое ощущение, будто бы я снова вернулась на полгода назад.       Голова адски болит, поэтому от запаха никотина меня начинает тошнить. Не докурив, возвращаюсь на кухню, наливая в свою кружку холодной воды. В какой раз жизнь загоняет меня в тупик, не оставляя выхода из этого лабиринта. В десятый или в сотый? Все было бы гораздо проще, если бы не одно «но». И зовут его – Антон Шастун. Я чувствовала свою вину перед парнем, но не могла себя заставить говорить правду. Вряд ли какому-нибудь парню понравится история о том, что девчонка, которая ему нравится, была фанатично влюблена в абьюзера много лет подряд. А теперь, все запуталось еще больше. На телефоне есть пару пропущенных вызовов, но сейчас у меня нет желания общаться с людьми. Я отключаю мобильный, сворачиваясь в маленький комочек на своей кровати. Не хочу покидать комнату. Хочу просто заснуть, и проснуться в момент, когда все будет хорошо.       Но все мои мысли возвращаются к Антону. Вспоминаю вкус его губ и лучистые зеленые глаза. С Антоном было хорошо, спокойно. И от этого я себя чувствую еще более виноватой. Не хочу потерять его, как единственного человека, который был якорем бушующем урагане моей жизни. Но между нами все происходило слишком быстро. Я не понимала себя, не понимала его. Сказали, что будем друзьями, но дружбы нашей хватило всего на три дня. Потому что друзьями нам точно не быть. Эти мысли разрывали меня на две части. Весь день и всю ночь я думала над тем, как стоит поступить – какой вариант будет самым правильным. Больше всего я не хотела терять Шастуна, но и вступать в отношения сейчас было не лучшей идеей. У меня были проблемы с самой собой, и переносить их на здоровую голову импровизатора было бы не правильно.       К утру я вспомнила, что хотела проводить ребят в их гастрольный тур. Эта идея не казалась уже такой гениальной, потому что я не представляла, как начать диалог с Антоном. Но когда Шастун сбросил три моих вызова, других вариантов просто не осталось. Я не стала тратить много времени на сборы. Заказав такси заранее, натягиваю на себя джинсы, теплый свитер и теплые носки, собирая волосы в небрежный хвост. Чувствую себя полной дурой, но продолжаю активно бегать по своей квартире. Лицо немного опухшее, но мне плевать. В аэропорту точно буду выглядеть так же, как все остальные. Такси приезжает вовремя. Добираться до московских аэропортов настолько долго, что все два часа, которые я провожу в машине с болтливым таксистом, пытаюсь придумать в своей голове, как правильно выстроить свой монолог и объясниться с зеленоглазым импровизатором. Найдя в интернете стойки регистрации на рейс в Калининград, я нервно постукиваю костяшками по экрану сотового, вслушиваясь в мелодию, которая доносится из радио магнитолы.       Импровизаторов я нахожу в зоне ожидания. Ребята о чем-то шумно беседуют. Арсений и Сережа над чем-то смеются, снимая истории в социальные сети. Дима разговаривает по телефону, а Стас и Антон просто разговаривают, но их диалог останавливается, стоит только мужчинам увидеть меня.       - Привет, - я выдавливаю неловкую улыбку, мечтая провалиться сквозь землю. – Я пришла вас проводить.       - Нас, или Шаста? – подтрунивает надо мной Сергей.       - Серый, заткнись.       Я сглатываю, совершенно не зная, как себя надо вести. Сделать вид, что ничего не было или наоборот, сразу завести разговор о том, что произошло.       - Антон, мы можем поговорить?       - Да, идем, - Шастун бережно берет мою руку в свою, на которой все еще маячат следы от моих длинных ногтей. Это дает мне надежду, что все не так плохо, как я себе это нарисовала в своей голове.       - Ну вот, лишили меня сериала.       Антон показывает Матвиенко средний палец, отводя меня на приличное расстояние от парней. Кругом снуют люди с тяжелыми сумками. Атмосфера суеты царит в воздухе, но между нами с комиком есть только неловкость.       - Антон, я хотела извиниться перед тобой. Ты столько раз меня выручал, а я веду себя с тобой, как самая настоящая дура.       - Ир, все нормально. Это я виноват. Мне не стоило на тебя давить.       - Мы оба вспылили, - неловко переминаюсь с ноги на ногу, но не позволяю себе отпустить длинную руку, на которой сегодня почти нет никаких браслетов и почти никаких колец. Парень согласно кивает, проводя кончиками пальцев по моим костяшкам. – Все в порядке?       - Слушай, Ир. Я не хочу усложнять тебе жизнь. Ты запуталась, я понимаю.       - О чем ты говоришь?       - Я не знаю, кто был тот парень, но явно, именно из-за него ты тогда мне сказала, что пока не готова к отношениям. Я не знаю, чем ты руководилась, когда отвечала на мой поцелуй. Но то, что вчера ты отключила телефон, говорит о том, что ты все еще не отпустила эту ситуацию. Я не хочу быть третьим лишним, понимаешь?       - Но…       - Ир, - Шастун снова не дает мне договорить, выпуская мои ладони из своих. Я чувствую себя так уязвленно, что в любой момент готова расплакаться, как маленькая девчонка. – Пока я буду на гастролях, просто реши для себя, с кем ты хочешь быть. Я приму любое твое решение, ладно?       - Ладно…       - Будь аккуратна. Пожалуйста.       Шастун уходит обратно к импровизаторам. Объявляют посадку на их рейс. Он уходит, обернувшись лишь один раз и улыбнувшись мне своей добродушной, искренней улыбкой. А я остаюсь стоять одна посреди огромного аэропорта. Вокруг меня так много людей, но именно в эту секунду я одинока. Такое ощущение, что в мире больше не осталось красок. Внутри снова разрастается пустота. И я боюсь, что с этим разговором, могу навсегда потерять единственное яркое пятно, которое появилось в моей жизни ураганом.       Страшнее нету одиночества, чем одиночество - в толпе. Когда безумно всем хохочется, а плакать хочется – тебе.